В русском Нью-Йорке 1930-х рядом существовали нищие художники и миллионеры, настоящие князья и самозваные Романовы, безвестные изгнанники и американские знаменитости. Одни уже научились жить в стремительном ритме Нового Света, другие все еще носили с собой невидимый багаж исчезнувшей России, бесполезный и тяжелый, как старый чемодан без ручки. В январе 1934 рижский журнал «Для вас» посмотрел на этот странный русский архипелаг посреди Манхэттена под увеличительным стеклом.
Однажды утром на первой странице «Ньюс» особенно выделялся следующий заголовок: «Майк Романов опять хулиганит».
«Вчера в русском ресторане „Корчма“ произошла драка между посетителями и небезызвестным Майком Романовым, родственником русского царя. Майк Романов был выброшен за дверь и отправлен в полицейский участок».
«Родственник» русского царя? Я решил выяснить эту любопытную историю очередного самозванства. Это нетрудно, так как весь русский Нью-Йорк прекрасно знает Майка Романова.
Его настоящее имя не Майк, а Гарри, а фамилия не Романов, а просто Герпсон. Он не русский, а полушвед, полуфинн, происходит откуда-то из Прибалтики и говорит на ломаном русском языке. Несколько лет тому назад он появился на нью-йоркском горизонте, выдавая себя за племянника Николая II. Блестящему молодому человеку с аристократической внешностью поверили: американцы необычайно доверчивы. Его стали принимать, и его имя вошло в списки тех «обязательных» гостей, которые бывали на приемах Вандербильтов, Асторов, Никербокеров, Лидсов…
На приемах он умел очаровывать старых дам, покровительственно относиться к денежным магнатам, заставлять чаще биться не одно сердечко американской «дебютантки». Несколько лет Майк Романов купался в золоте. Пока не случился скандал на приеме у Вандербильтов, где он был разоблачен и изгнан с позором.
На короткое время Майк сошел со сцены. Но потом прошло несколько месяцев, и он снова, как ни в чем не бывало, стал появляться повсюду, без всякого стеснения называя себя Романовым. Потому ли, что Гарри Герпсон был незаменим в обществе, или потому, что американцы вообще не любят расставаться со своими находками, но во многих домах предпочли забыть о скандале и по-прежнему титуловать его «Высочеством».
Но живется ему теперь не так хорошо, как раньше, и часто «Майк Романов» спивается. Он заходит в русские рестораны и начинает скандалить. Но там с ним долго не церемонятся. Его просто выставляют за дверь.
***
В той же «Корчме» несколько лет тому назад пел песни князь Сергей Оболенский, причем часто в далеко не трезвом виде.
Однажды его подозвали к столу и спросили: «Зачем вы это делаете? Разве вы тут на службе?»
Оболенский отрицательно покачал головой. Взяв стакан с виски, он поднял его и хриплым голосом сказал: «Я на службе вот у этого…»
Прошло несколько времени, и князь Сергей Оболенский променял полутемную залу крошечной «Корчмы» на Четырнадцатой улице на особняк миллионеров Асторов. Он женился.
Оболенский и леди Астор-Оболенская.
Алиса Астор, купившая себе титул княгини Оболенской, недолго, однако, наслаждалась обществом своего аристократического супруга. Она уехала от него, назначив ему месячную пенсию. Так продолжалось три года. Затем Алиса Астор-Оболенская отправилась в Европу разводиться. Ее первая попытка в Риге закончилась неудачей. Она развелась полгода спустя в Рено.
***
В маленьком русском «Тируме» на Пятьдесят седьмой улице ко мне подошел человек небольшого роста с изможденным лицом.
— Жеребцов, — представился он. — Артист, художник, скульптор и режиссер. Не хотели бы вы купить у меня портрет, разрисованную ширму, мраморный бюст, хорошую модную пьесу? Впрочем, если у вас есть место репетитора…
Я должен был с сожалением отказаться от его услуг.
— Может быть, какую-нибудь другую верную работу?
И, видя, что не могу ему дать и этого, он прибавил умоляющим голосом:
— Тогда… может быть… вы дадите мне двадцать центов… Я уже два дня ничего не ел…
Я дал ему два доллара.
У него был портфель, набитый рисунками и рукописями. Он сидел за столиком, на котором не было ничего, кроме стакана воды и пепельницы, в течение нескольких часов голодными глазами уставившись на посетителей и наблюдая за тем, как они ели.
***
Над аэродромом «Рузвельт-Филд» в присутствии пятидесятитысячной толпы, усеявшей трибуны, побил новый мировой рекорд для амфибий русский летчик майор Александр Северский.
Заголовки в нью-йоркских газетах во всю ширину страницы: «Русский ставит новый мировой рекорд». «Русский обогащает американскую авиацию новым достижением».
Прокофьев-Северский машет рукой из кабины самолета Seversky SEV-3M-WW. 1930-е.
Я был на «Рузвельт-Филд» в день, когда Александр Северский поставил новый рекорд на сконструированной им самим амфибии. У самой веревки, за которую зрителям доступ запрещен, я подслушал разговор двух старичков, одетых далеко не элегантно. Они говорили по-русски.
— Саша-то наш, Саша каков! — причитал один, и на глазах его стояли слезы.
— Да, уж можно сказать, дождались мы с вами радости. Это вам не американский «ферст класс», а русский гений, батенька…
— Ах, Саша, Саша… — все продолжал причитать первый и рукавом вытирал подступавшие слезы.
Позднее бронзовая амфибия стояла перед главной трибуной, и маленький человек без шапки позировал армии фотографов. Он сиял от радости.
Впрочем, это было понятно. Рекорд означал для него не только славу, но и крупнейший материальный успех для маленького авиационного завода на другой стороне Ист-Ривера. Он превзошел даже Сикорского, слава которого в Америке очень велика.
***
Радио-Сити — величайшее из всех зданий мира — возвышается своим восьмидесятиэтажным небоскребом у Пятой авеню между Пятидесятой и Пятьдесят первой улицами. В этом сером гранитном исполине — величайший в мире кинотеатр. Его имя почти обыденно: «Мьюзик-холл Радио-Сити».
Семь тысяч мест в огромном полукруглом зале. Фойе этого кинотеатра настолько велико, что оно может служить бальной залой в любом королевском дворце Европы. Зеркала, висящие на стенах этой залы, отливают желтизной: для Радио-Сити серебряная амальгама оказалась слишком обыденной. Для Радио-Сити годится только золото.
Целая армия служителей следит за порядком во всех других залах, прилегающих к фойе, в подвальных курительных комнатах из черного мрамора…
Человека, которого назначил Рокфеллер, владелец грандиозного здания, управлять этим сказочным царством, зовут Леонидов. Это не знаменитый импресарио Шаляпина и Русской оперы, а «нью-йоркский» Леонидов. Наверху он достиг вершины профессиональной славы.
А в двух шагах от этого, на Бродвее, на углу Сорок третьей улицы, — царство другого русского, достигшего вершины славы, — Бориса Мороза. Мороз — музыкальный директор «Парамаунта», диктатор Бродвея, человек, умевший заманивать в свой театр сто тысяч зрителей в неделю.
***
На набережной Гудзона, рядом с замечательным дворцом американского стального короля Суопа, — небольшой особняк, на двери которого красуется золотая дощечка: «М. Фокин». Здесь студия русского балетмейстера, создателя новой эры в балете.
За последнее время слава Михаила Фокина в Нью-Йорке несколько потускнела. Вокруг имени Михаила Фокина уже нет такого газетного шума, и в балетной студии на Риверсайд-Драйв учениц становится все меньше и меньше. Но, тем не менее, все еще велико обаяние его таланта, и дом на Риверсайд-Драйв долго будет Меккой для истинных ценителей балета.
Русские в Нью-Йорке…
Причудливо сплетаются их судьбы и жизни, поднимая одних на самые вершины славы и богатства, сталкивая безжалостно других в пропасть… Фантастически перемешиваются невероятные карьеры с унижением голодной нищеты.
Русский Нью-Йорк — это не колония в общепринятом смысле слова: они не живут компактной массой, они разбросаны по всему Нью-Йорку.
Русские, занимающие руководящие посты во всех областях искусства, промышленности и торговли.
Новые практические умы, оцененные американцами, и такие, вроде Оболенского, князя Трубецкого или «гранд-дока Григория», управляющего элегантнейшим отелем Филдса в Майами, — может быть, такого же самозванца, как «Майк Романов».
Русские упорные, усидчивые, медленно строящие себе карьеру, как, например, русские врачи. Их очень много в Нью-Йорке, и их там очень ценят. Доктор Филюрин, доктор Земский — да сколько! Всех не перечтешь!
Бедняги, неудачники, отправившиеся в Америку искать счастья и не обретшие его: Жеребцов и другие. Мягкотелые интеллигенты, все еще не познавшие темп и деловитость Нового Света и теряющиеся в сутолоке миллионного Нью-Йорка…
На Сто десятой улице стоит русская церковь, принадлежащая православной общине, и здесь, в скромном храме, иногда встречаются друг с другом все эти разные русские люди — встречаются и, забывая о различии положения, чувствуют, что всеми ими руководят одни мысли, одни переживания, одна общая судьба…
Андрей Гарин.
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.