Тем, кого интересует прошлое Риги, наверняка известна фамилия Бориса ШАЛФЕЕВА. Заведующий историческим отделом довоенной газеты «Сегодня», «рижский Гиляровский», как называли его знатоки, оставил серию великолепных очерков о прошлом города.
Борис Николаевич ШАЛФЕЕВ — из семьи священника. Точных данных о месте его рождения нет, но, скорее всего, он родился на Рижском взморье, где его отец долгое время был настоятелем храма в честь Казанской иконы Пресвятой Богородицы в Эдинбурге — нынешнем Дзинтари. (В 1962 году храм снесли, а на его месте, на улице Турайдас, построили выставочный зал. Но два года назад состоялась закладка камня в основание нового храма.) Все были уверены, что сын пойдет по стопам отца. Так поначалу и вышло. Однако после окончания духовной академии он выбрал светскую стезю — стал учителем истории.
Ученикам довоенной 13–й рижской основной школы повезло — они узнавали гораздо больше школьной программы. Не только то, что было в Древнем Риме и Вавилоне, но и об истории своей собственной улицы, города. Шалфеев ввел уроки краеведения.
Вскоре после открытия газеты «Сегодня» ему предлагают возглавить исторический отдел. Предложение крупнейшей газеты русского зарубежья он принимает. Но и со школой не расстается. Успевает усидеть даже не на двух, а на трех стульях. Его избирают членом городской думы, и он часто хлопочет за русских рижан.
«Его все любили, — вспоминал рижский журналист довоенной поры Генрих Иванович ГРОССЕН. — Очень способный и талантливый историк, общественный деятель, хороший журналист. Бескорыстно принес много пользы русскому населению. Именно он выхлопотал учреждение 13–й основной школы в помещении ликвидированной гимназии Винзарайс…»
А личная жизнь Шалфеева не сложилась. Женился он в Румынии, куда попал во время Первой мировой войны. После того как Латвия стала независимой, супруга Татьяна Владимировна вместе с матерью переехала в Ригу.
«Борис работал как вол, — рассказывает Гроссен, — но дома отрады не находил. Его тащило куда угодно, только не домой…»
Вскоре Шалфеев подружился с зеленым змием. А это ему было категорически противопоказано: туберкулез. Но остановиться он так и не смог. Его ресторанную жизнь колоритно описывает Гроссен:
«Мне и начальнику школы нужно было срочно поговорить с Борисом по одному школьному делу, но то ему некогда, то нам. Начальник школы Мюльберг предлагает провести время после уроков с Борисом Николаевичем. Сговариваемся с ним отправиться в ресторан «Темпо» (в этом здании на улице Кришьяниса Барона сейчас Кукольный театр. — Авт.). Являемся туда часов в 10. В ресторане полно. Бориса не находим. Является он через полчаса, как оказалось, он уже был в ресторане Шварца. Мы в это время уже сидели. Видим, у входа появляется характерная тонкая и высокая фигура Бориса Николаевича. Со всех сторон поднимаются руки с приветствием: «А, Борис!», «Ah, Shalfeeva kungs!», «А, Шалфеев, садись!» «Борис, на пару слов, — говорит какой–то подвыпивший тип. — У меня к тебе дело, не возражай и пей».
Борис с красными пятнами на щеках сердечно пожимает протянутые руки и садится. Стулья придвигаются к нему, подсаживаются и с других столов. На столе губительная водка, смертельное для почек пиво и меньше всего закуски. Он говорит, он увлекается и незаметно для себя машинально пьет рюмку за рюмкой. Через час он попадает к нам, поговорить с ним так и не удается, так как у нашего стола оказались совершенно чужие лица, которые, однако, с Борисом на «ты».
Я предлагаю покинуть это заведение и перебраться в другое, более тихое и спокойное. Борис предлагает «свой» ресторан — Робежниека, что на Мельничной улице вблизи Вальдемаровской. Компания соглашается. Поднимаемся, расплачиваемся и идем к выходу среди поднятых для приветствия Борису рук и разного рода восклицаний по–русски, латышски и даже по–немецки.
Проходя по Елизаветинской улице, Борис останавливается у «Малого Верманского парка» (ресторан в нынешнем сквере у Верховного суда. — Авт.) и энергично поворачивает туда. Делать нечего, идем за ним. «Дело есть. Тут городской голова Андерсон и вообще вся латышская правящая верхушка, надо среди них показаться», — поясняет извиняющимся тоном Борис. Заходим. Полно. Не успел у входа показаться Борис, как опять везде восклицания, но на латышском языке, сдержанно. Это ресторан правящей латышской интеллигенции и плутократов.
Мюльберг и я энергично останавливаемся и предлагаем не садиться, а пойти в ресторан Робежниека, как уже было сговорено. С большим усилием удалось. После долгого ожидания, пока Борис приветствовал друзей из Латышского общества, а их было более половины присутствующих, пока он говорил с городским головой, большим одутловатым Андерсоном, с которым должен был выпить, а заодно и с сидящим тут же поэтом Скальбе, прошло 20 минут. Пришлось мне подойти к Борису, поздороваться с компанией и спросить первого: остается он здесь или идет с нами? Да, он идет с нами.
Наконец мы на улице. Идем к Робежниеку, но там то же самое, везде друзья Бориса. Так и не удалось как следует поговорить о деле…»
В 1935 году Шалфеева назначили директором 13–й основной школы, но встать у руля он не успел. Работа на износ и алкоголь доконали организм — Шалфеев слег и вскоре умер от туберкулеза легких.
Его отец почти на десять лет пережил сына. Это была не менее яркая личность. Среди священников его выделяло даже то, что он был завзятым театралом. Не случайно Рижский русский театр только его приглашал в начале сезона служить молебен.
В 1941–м во время отступления Красной армии из Риги были подбиты несколько советских танков, бои шли и в Московском форштадте. Тела убитых красноармейцев, а счет их шел на сотни, оставались лежать на улицах после прихода фашистов. Отец Николай, тогда священник Ивановской церкви, вместе с настоятелем Гребенщиковской старообрядческой общины Львом МУРНИКОВЫМ отправился в немецкую комендатуру, чтобы получить разрешение похоронить красноармейцев. Немцы не возражали.
Хоронили всем миром. Одни привезли свои подводы, другие тачки, третьи лошадей. Из каждого дома Московского форштадта несли лопаты. Староверы похоронили в своей части кладбища (со стороны железной дороги) 800 человек. В православной части Ивановского кладбища (со стороны улицы Лиела Кална) похоронили еще 150 человек. Имена солдат бережно сохранил отец Николай, написав их на изготовленных им карточках. На деньги, собранные прихожанами русских храмов, уже в 1942 году в оккупированной немцами Риге лучший ее архитектор Владимир ШЕРВИНСКИЙ изготовил памятники солдатам. Два огромных восьмиконечных креста — на православной и старообрядческой части кладбищ.
В 1944–м гестапо арестовало отца Николая, а затем выпустило. Через три дня после этой профилактической беседы Шалфеев скоропостижно скончался. Возможно, причиной интереса гестапо стало то, что отец Николай с помощниками помогал в начале войны еврейским детям покидать гетто. Приход, в котором он был настоятелем, вплотную прилегал к гетто.
…Борис и Николай Шалфеевы сегодня рядом — покоятся на рижском Ивановском кладбище. У их могил часто цветы. Если будет время, почтите и вы их память — двух рижских подвижников…
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.