Ефремов, кочуя по американским городам, травит байки или рассказывает про напряженную личную жизнь

Два вечера: «Хорошие стихи» и «Плохие». Хорошие — это веселые и позитивные или по крайней мере про любовь. Плохие — это мрачные, депрессивные, с надрывом, а если про любовь, то такую, что пополам с ненавистью. Ефремов их читает, я рассказываю про авторов, из зала заказывают экспромты. Что-то вроде «Гражданина поэта», но на материале всей мировой классики и без привязок к современности.

Ефремов во время таких концертов выкладывается очень сильно. Думаю, теряет в весе, как футболист после хорошей игры. Во время переездов из города в город он травит свои байки или рассказывает про напряженную личную жизнь.

— Миш, скажи честно: ведь вся эта ваша система Станиславского — в значительной степени миф…

— Вся эта ваша таблица Менделеева тоже. Нет, ну как так можно? Это вообще единственная в своем роде, внятная, практичная, универсальная система актерской игры. Она устареть не может. И Михаил Чехов преподавал именно ее — просто потому, что школа есть школа, обязательная программа. Весь Голливуд, между прочим, работает по ней же, и это видно.

— А вот, скажем, как большой текст запоминать — она тоже учит?

— Конечно. Есть теория физических действий, ты раскладываешь текст на жесты, на таких-то словах на авансцену вышел, на таких-то закурил, взял безделушку со стола… Ну, сначала, правда, все равно надо наизусть выучить, но говорить можно, что это все теория физических действий.

— Правда, что Станиславский с Немировичем были в отвратительных отношениях?

— В последние годы Станиславского — да. Иногда не разговаривали неделями. Иногда все уже говорят Немировичу: иди, мирись, театр парализован! Он идет. А он был человек-несчастье, неуклюжий, вечно падал, он и умер от того, что сломал шейку бедра… Он идет к Станиславскому мириться. Нервничает. Спотыкается о ковер и падает перед ним во весь рост! Станиславский бросается его поднимать со словами: ну что вы, ну зачем уж так-то… Немирович выбегает, взбешенный. Но за всеми этими анекдотами ты имей, пожалуйста, в виду, что Художественный театр — это вообще лучшее, что дало русское театральное искусство. И нигде в мире не учат этому лучше, чем в школе-студии.

— Можно узнать, как ты из нее загремел в армию?

— Меня отчислили за сравнительно небольшое, но идеологически сомнительное хулиганство. Был спектакль по Шатрову «Так победим».

— С Лениным-Калягиным. Я смотрел.

— Ну, так ты и меня там видел, скорее всего. Между актами там были такие интермедии — на вращающемся диске выезжала на сцену вся революционная Россия в синем свете. Пролетариат, крестьянство, солдаты, матросы и торгующая на барахолках интеллигенция. Действие происходит внутри этого круга, а по границам его ездим мы — студенты. Мы однажды стали хулиганить на этом круге, изображая революционных матросов чуть более вольно, чем было задумано. И меня отчислили, и я отслужил в армии, в общем, без инцидентов. Единственной настоящей опасности я подвергся, когда 10 ноября 1982 года мне на день рождения прислали в часть массу поздравительных телеграмм — поздравляю, желаю. Все такое… А в этот день умер Брежнев. Замполит долго интересовался, с чем меня поздравляли. Но обошлось.

— Я слышал, что Ефремов-старший был человек очень жесткий — это так?

— Он был человек очень мягкий и стеснительный, и репутация железного была у него благодаря производственным картинам, где он был, как тогда писали, мастером социального портрета. На самом деле социальный театр ему никогда не нравился, всякие «Сталевары» были уступкой, надо было периодически что-то ставить к партсъездам, но надо сказать, что он и из этого умудрялся делать неплохой психологический театр. «Заседание парткома» по Гельману, оно же «Премия», — я недавно эту вещь пересмотрел. И это хорошо: не только по тем временам, а вообще хорошо. Практически не устарело. А вообще отец больше всего любил Чехова и сам был совершенным чеховским персонажем, и даже внешне был похож. Я однажды видел, когда МХАТ летел в Японию на гастроли, как Ефремов с Саввиной пошли курить. И, поскольку это было запрещено, на них налетели крошечные японские стюардессы и стали сердито пищать. И вот эти два человека с репутацией невыносимых и жестких — они стояли среди маленьких пищащих стюардесс в полной растерянности, с бесконечно виноватым видом; так Ефремов, в сущности, всю жизнь и простоял — с виноватым видом среди негодующих лилипутов.

— Что ты больше всего любишь из его киноролей?

— «Мама вышла замуж». Ну и потом, у Митты в «Гори, гори, моя звезда» — грандиозная роль почти без слов.

— Вот у тебя самого два взрослых сына Никита и Николай — они на тебя похожи?

— Каждый похож на одну мою половину: Никита крепкий профессионал, и в «Лондонграде», например, он очень хорошо играет. Коля — наверное, артист с чертами гения, но недисциплинированный, непредсказуемый и невыносимый. Его Снежкин взял сыграть Николку в «Белой гвардии», и после этого он несколько загордился.

— У тебя не было периода, когда бы ты загордился?

— Мне было трудно это сделать: я, видишь ли, был мажор из мажоров, знаменитости были кругом — и в театре, и в школе, — перед кем было выделываться? Та ситуация, о которой говорят «некого на х… послать».

— Почему ты взялся ставить «Шарманку» Платонова? Ведь он самый несценичный русский драматург…

— Самый сценичный. Люди именно так и говорят. Я, когда прочел «Шарманку» в первой перестроечной публикации в журнале «Театр», уже знал, что я это поставлю. И он поймал самую суть — механически говорящих людей, людей с вложенным в голову текстом… Я и сейчас думаю, что это идеальная пьеса. Вторая идеальная пьеса, которую я ставил, был «Крик дельфина» Охлобыстина. Ее можно просто читать вслух — я на некоторых вечерах так и делал, — и все равно интересно.

— А сейчас что ты собираешься ставить?

— Сейчас — «Маскарад». Но осовременив: пусть там Арбенин будет ветераном одной из недавних войн, а может, последней апокалиптической войны, в которой уцелело несколько сотен человек. И вот они играют — не в карты, конечно, а в русскую рулетку… Я вот такого вижу Арбенина, и Нина при нем — абсолютная кукла. Хотя жалко ее, конечно.

— Есть актер, который тебе важен, на которого ты оглядываешься?

— Де Ниро. У нас — Сергей Колтаков.

— А стихи кто лучше всех читает?

— Читал — дядя Миша Козаков, но он знал их столько и читал с таким упоением, что однажды к трем часам ночи зачитал меня до обморока. Остановить его не мог никто.

— А режиссер, у которого лучше всего работать?

— Прекрасно было с Тодоровским на «Оттепели», хотя он и не одобрил сначала, что я побрился налысо. Только когда посмотрел, сказал, что, пожалуй, правильно я сделал. С Тодоровским лучше всего было, когда он приходил по вечерам после съемок к нам в фургон. Я и вообще эту картину люблю, и мне очень жаль, что он вместо обещанного второго сезона делает «Большой». Но у него есть такая черта: он с одними артистами старается дважды не работать и никогда не возвращается к сделанному. Потом понравилось мне с «Квартетом И» — и на первом «Дне выборов», и на втором. Они колоссально быстрые и сообразительные люди, и мы много хорошего там придумали прямо на площадке.

— Ничего, если я спрошу про личное? Все, кто видят тебя с Соней, не понимают, как она с тобой справляется.

— Я всегда знал, что Соня будет моей женой. С первого дня, как увидел. И я ей сказал об этом тогда же, но она была замужем, и я был женат, и никак мы не могли совпасть. А потом, когда мы в очередной раз встретились в компании, я просто сказал ей: пойдем со мной. И оба мы поняли, что сейчас надо пойти.

— Из всех твоих детей, по-моему, искусством не интересуется только Анна-Мария…

— Анна-Мария, она же Аня-Маня, как раз интересуется, но она сейчас учится в Англии и окончательно, кажется, с профессией не определилась. Она убежденная левачка на грани анархизма, красится в красный цвет, но я не теряю надежды, что в России ее переубедят. Хотя не так уж плоха анархия. Спектакль Сукачева в «Современнике», по-моему, как раз о том, что, если настоящий панк будет играть даже на чуждом поле — пойдет в бизнес, например, — он и там всех победит, потому что не видит берегов и живет без башни.

— Тебе случалось видеть, как люди по-настоящему меняются? И может ли человек вообще измениться?

— Конечно, может. Достаточно одного дня на Афоне.