Грин написал больше двух десятков романов, рассказы, пьесы, путевые книги, сценарии и рецензии, причём сам довольно долго делил свою прозу на «настоящие романы» и entertainments — развлечения. В последние попадали шпионские и авантюрные вещи. Разделение было удобным, но довольно бессмысленным: очень скоро выяснилось, что развлекать публику Грин умеет как раз тем, о чём другие предпочитают писать с тяжёлым философским выражением лица. Его книги читались в поездах и аэропортах, их экранизировали, по ним снимали триллеры, но внутри детектива неизменно обнаруживалась теология. В этом смысле Грин принадлежит к очень британской компании Честертона, Льюиса, Толкина и отчасти Моэма: сложнейшие вопросы веры они решали средствами массовой литературы.
У Честертона сыщик в конце концов разыскивает Бога. У Толкина и Льюиса Бог прячется в волшебной сказке. Грин выбрал для Него самое неподходящее убежище — шпионский роман. И получилось замечательно: никто ведь не знает искусства конспирации лучше Господа. В книгах Грина Он никогда не появляется там, где Его ожидают. Священник оказывается пьяницей, верующая — прелюбодейкой, неверующий — человеком, способным на жертву, предатель — верным, а порядочный гражданин — нравственно мёртвым. Всё перепутано, как в хорошей разведывательной операции.
Это, впрочем, не только литературная метафора. Во время Второй мировой войны Грин действительно служил в британской Secret Intelligence Service, будущей MI6, и в 1941–1944 годах работал в том числе в Сьерра-Леоне. Его начальником в разведке был Ким Филби — тот самый безупречный английский джентльмен, который одновременно служил Советскому Союзу и позднее бежал в Москву. Грин сохранил к нему странную привязанность даже после разоблачения; в 1987 году они встретились в Москве. Это почти готовая сцена из Грина: великий писатель о предательстве сидит за столом с великим предателем, которого когда-то считал своим начальником.
Но, возможно, Филби был Грину интересен именно потому, что для него предательство никогда не было простым нравственным арифметическим действием. Человек предаёт страну, но остаётся верен другу; изменяет жене, но способен пожертвовать собой; нарушает заповедь, но оказывается ближе к Богу, чем тот, кто соблюдает все десять. Грин вообще терпеть не мог нравственную бухгалтерию. Ему был интересен момент, когда дебет с кредитом перестают сходиться и выясняется, что окончательный баланс составляет кто-то другой.
Католиком он стал в 1926 году, перед женитьбой на Вивьен Дейрелл-Браунинг. Первоначально это обращение было скорее интеллектуальным, чем мистическим; впоследствии он даже называл себя «католиком-агностиком». Но именно эта странная вера — вера, постоянно проверяющая собственное неверие, — стала главным двигателем его лучших книг. Сам Грин сопротивлялся ярлыку «католический писатель», предпочитая формулу писателя, который оказался католиком. Различие кажется словесным, но для него оно было принципиальным: литература не должна иллюстрировать катехизис.
Отсюда «Сила и слава» — возможно, самый беспощадный христианский роман XX века. В Мексике времён гонений на церковь остаётся последний священник. И какой! Пьёт, нарушил обет безбрачия, имеет дочь, боится смерти и прекрасно знает цену собственной душе. Его преследует убеждённый атеист-лейтенант, человек дисциплинированный, честный и по-своему гуманный. Если распределить роли согласно житийной литературе, получится явная ошибка кастинга: святого следовало бы играть лейтенанту, а грешника — священнику. Но Грин именно этого и добивается.
Благодать появляется там, где ей, согласно человеческим представлениям о приличиях, совершенно нечего делать.
Ещё радикальнее устроен «Конец одного романа» (The End of the Affair). На поверхности — почти банальная история адюльтера. Лондон, война, писатель Морис Бендикс, замужняя Сара Майлз, её муж Генри. Морис любит Сару той неприятной разновидностью любви, которая почти неотличима от собственности. Потом Сара внезапно его бросает. Он ревнует, ненавидит, нанимает частного детектива — словом, ведёт себя именно так, как полагается герою романа о неверности.
А потом ему достаётся дневник Сары, и выясняется, что всё было не так. Во время бомбёжки Сара решила, что Морис погиб, и впервые всерьёз обратилась к Богу, в существовании которого сомневалась. Она заключила с Ним сделку: пусть Морис останется жив — и тогда она от него откажется. Морис оказывается жив. И Сара выполняет обещание.
Вот здесь любовный роман превращается в роман о ревности человека к Богу. Морис обнаруживает не другого мужчину, что было бы понятно и даже утешительно, а Другого с большой буквы. Соперника невозможно вызвать на дуэль или избить. Более того, Морис не верит, что Соперник существует. И потому ненавидит Его ещё сильнее.
Это одна из самых поразительных гриновских идей: богоборчество может оказаться разновидностью веры. Нельзя всерьёз ненавидеть пустоту. Человек кричит Богу, что Его нет, с такой яростью, словно надеется, что Тот наконец ответит.
Поэтому Грин, при всей сырости, грязи, алкоголе, супружеских изменах, политических убийствах и гостиничных номерах своей прозы, был удивительно оптимистическим писателем. Он постоянно обнаруживал в людях то, чего они сами в себе не подозревали. Трус способен на мужество. Грешник — на жертву. Циник — на любовь. Атеист — на молитву. Священник, уверенный в собственной погибели, — на святость. У Грина спасение вообще чаще всего начинается после того, как человек окончательно убедился, что спасать уже нечего.
Поэтому ему так подходили шпионы.
Шпион — человек двойной. Он говорит одно, думает другое, служит третьему, любит четвёртого. У него несколько паспортов, несколько биографий и иногда несколько совестей. Но разве обычный человек устроен иначе? Грин просто превращает нравственную раздвоенность в профессию. Его шпионские романы потому и пережили холодную войну, что на самом деле никогда не были о секретных документах. Секретным документом у него является человек.
«Третий человек» — почти идеальный пример. Послевоенная Вена поделена между державами-победительницами, канализация для встреч удобнее улиц, чёрный рынок живее официальной экономики, а Гарри Лайм, обаятельный негодяй, торгует разбавленным пенициллином и губит детей. Для знаменитого фильма Кэрола Рида Грин написал сценарий, предварительно изложив историю в прозе; картина вышла в 1949 году и стала одним из главных его кинематографических триумфов.
Но самое страшное в Гарри Лайме не преступление. Самое страшное — обаяние. Зло у Грина почти никогда не выглядит как зло. Оно остроумно, хорошо одето, знает хорошие рестораны и умеет объяснить свои поступки. И поэтому знаменитая сцена на колесе обозрения так важна: люди внизу превращаются для Лайма в точки. Вся нравственная катастрофа XX века помещается в этот оптический эффект. Достаточно подняться достаточно высоко — политически, идеологически, административно, — и человек становится точкой. А с точками можно делать всё что угодно.
То же происходит в «Тихом американце». Грин приехал в Индокитай как журналист и увидел там ещё одну разновидность опасного человека — невинного идеалиста. Его Олден Пайл хочет добра, вооружён теориями, книгами и убеждением, что знает, как следует устроить чужую страну. Именно поэтому он оказывается страшнее циника Фаулера. Циник хотя бы видит кровь. Идеалист видит только концепцию.
В «Нашем человеке в Гаване» Грин доводит разведывательную тему до фарса. Продавец пылесосов Вормолд начинает выдумывать агентурную сеть и посылать в Лондон фиктивные донесения, а детали пылесоса выдаёт за чертежи секретного оружия. Разведка принимает фантазию всерьёз. Но затем действительность начинает подражать выдумке. Это уже почти Борхес, только с джином и британским Foreign Office. И одновременно очень гриновская мысль: человек сочиняет ложь, а мир зачем-то начинает ей соответствовать.
Его география поэтому выглядит как перечень мест, куда благоразумный английский литератор ехать не должен: Мексика, Сьерра-Леоне, Вьетнам, Гаити, Куба, Конго, Парагвай, Никарагуа, Панама. На Гаити Дювалье ему угрожал; во Вьетнаме шла война; в Африке он служил разведке в годы Второй мировой. Даже письма Грина из этих путешествий иногда выглядят как черновики его романов: тайная месса, церемония вуду, африканская жара, вооружённый епископ.
Но Greeneland — не Гаити и не Сьерра-Леоне. Это место, где политический кризис вдруг оказывается нравственным, нравственный — религиозным, а религиозный — любовным.
В этом и заключается главное отличие Грина от обычного автора политического триллера. У обычного автора требуется выяснить, кто агент. У Грина — чей он агент. Причём сам человек может этого не знать.
Грин словно всю жизнь проводил одну гигантскую контрразведывательную операцию. Он находил тайных агентов Бога среди самых неподходящих людей: алкоголиков, изменников, проституток, шпионов, убийц, трусов, неверующих. Их прикрытие было безупречным. Они сами не подозревали, на кого работают.
Неудивительно. что Грин остаётся современным. XX век очень любил делить людей на правильных и неправильных, прогрессивных и реакционных, верующих и неверующих, своих и чужих. XXI век эту привычку унаследовал. Грин предлагает значительно более неприятную мысль: мы ничего окончательно не знаем о человеке, пока он не поставлен перед необходимостью чем-нибудь пожертвовать.
И тогда выясняется самое интересное. Пьяница может оказаться священником. Предатель — единственным верным человеком. Атеистка — святой.
А человек, всю жизнь утверждавший, что Бога почти не видит, — возможно, просто слишком долго работал в разведке и хорошо знал главное правило профессии: настоящий резидент никогда не выдаёт своего присутствия.
Ксаверий БЕЛЫЙ.
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.