Рижские гастроли Вертинского: как это было

В 1928 году на Рижском взморье в Эдинбурге (нынешнем Дзинтари) выступал знаменитый русский шансонье, сочинитель и исполнитель «интимных исповедей», как называли его песни критики, Александр Николаевич Вертинский. Подробности о концертах, о том, как певца встречала публика, мне удалось разыскать в латвийских русских газетах тех лет — «Сегодня», «Сегодня вечером», «Слово»…

Знаменитый певец выступал на Рижском взморье дважды. В одном из июльских номеров «Слова» в разделе рекламы большими буквами написано: «Эдинбургский театр, в среду, 18 июля, концерт А. Н. Вертинского. У рояля — Александр Блох. Начало ровно в 9 час. вечера».

Утром в день концерта Александр Вертинский заглянул в редакцию крупнейшей русской газеты Балтии — «Сегодня», рассказал о последних гастролях, о новом неожиданном увлечении.

«Немногие знают, что я начал свою карьеру киноартистом у Ханжонкова еще в 1912 году, — рассказывал гость. — Немало пленки привелось мне испортить в старые годы, но тогда искусство экрана было еще в зачатке и не смогло меня увлечь. Лишь два–три года тому назад мною прочно овладела мысль посвятить себя «великому немому»… Петь я все же не бросил и бросать не собираюсь. В этом году я дал три концерта в Лондоне, шесть — в Париже, выступал в Ницце и других городах Франции, пел в Берлине. Для сегодняшнего концерта в Эдинбурге у меня собралось немало новинок…»

И вот артист на сцене. «Зрительный зал переполнен, — писал журналист газеты «Сегодня вечером» Сергей Алмазов. — Преобладает женский пол. Атмосфера нервно–выжидательная. Выход Вертинского встречается аплодисментами. На лице Вертинского обычная расслабленная улыбка. Криво извивающийся поклон — он начинает… «Баллада о седой госпоже». Вертинский поет почти шепотом, лишь изредка повышая голос. Руки по обыкновению секундируют пению, каждая в отдельности, и эта асимметрия в движениях рук тоже создает настроение… Чем больше смотришь и слушаешь, тем больше поддаешься этому наркотизирующему действию… Успех невероятный. Аплодисменты усиливаются с каждым номером…»

Фаны знаменитых исполнителей существовали и тогда. Журналист обратил внимание на «шумный восторг «вертинисток» в юбочках выше колен».

23 июля — второе выступление. Слово журналисту: «Можно как угодно относиться к «певцу печали» А. Вертинскому, но следует отдать ему справедливость — его пение, вернее, мелодекламация, захватывает и увлекает слушателя. Странная, своеобразная манера передачи стихов, высокая странная фигура, одухотворенное лицо, «не от мира сего» — все это настраивает слушателей на мистический лад… Вчера А. Вертинский выступил с новыми песенками. «Ваша песнь», «О всех усталых», «Китайская акварель», «У высокого берега»…»

Успех колоссальный: на обоих концертах Вертинский «принужден был петь на бис». Сам певец скромно замечал, что успехом во многом обязан прекрасному аккомпаниатору — Александру Блоху, который с ним на всех гастролях.

После Рижского взморья Вертинский поехал на новые гастроли — на бельгийский курорт Остенде. А впереди его ждали не только «крики восторженных «вертинисток», но и тяжелые решения. Разрыв с белой эмиграцией, возвращение на родину — теперь уже в другую страну. Причем в трудное для нее время — в 1943–м.

Когда Иосифу Сталину доложили о возвращении Вертинского из эмиграции, он долго молчал, раздумывая, потом махнул рукой и произнес:

— Пусть поет…

Петь разрешили, но ни одной пластинки при жизни Вертинского так на родине и не вышло.

Латвийская публика вновь увидела певца лишь в конце 1940–х. Но это уже были не только концерты. Ехал он в Юрмалу и отдыхать. Дочь кумира миллионов, Марианна Вертинская, вспоминала, что дачу снимали в разных поселках — в Майори, Дубулты, Яундубулты: «Выезжали мама, бабушка и мы — двое детей и няня. Бабушка варенье варила, мы с Настенькой носились по этому белому изумительному песку, собирали ракушки, закапывались в песок…»

Ветеран рижской журналистики Михаил Зорин, который после войны был собкором «Литературной газеты» по Прибалтике, в 1950–м побывал на рижском концерте Вертинского. Вот что он вспоминал:

«Первый концерт Вертинского состоялся в зале филармонии в Старой Риге. Был аншлаг… Мы с женой оказались рядом с Эльфридой Пакуль и Александром Дашковым, с которыми дружили семьями. Саша рассказывал, что он слышал Вертинского в довоенной Латвии.

— Посмотрим, как поработало время над артистом, — сказал Александр Дашков. — Годы безжалостны, особенно для нас, актерской братии…

Дашков, в ту пору премьер Латвийской оперы, имеющий кучу званий и наград, полушепотом заметил:

— Для публики важен гипноз имени… И в случае с Вертинским также действует этот гипноз… Он ведь уже в годах…

Концерт начался без всяких предисловий и выступлений конферансье. На сцене появился ведущий, он поздоровался с публикой, а затем торжественно произнес:

— Только два слова: Александр Вертинский…

Вертинский вышел уверенной походкой, не очень быстро, но и без возрастной замедленности, в ослепительно черном костюме, худой, сосредоточенный, без улыбки, седой, коротко подстриженный, легким кивком головы ответил на аплодисменты зрителей. Он сделал несколько шагов по сцене, приближаясь к публике, оставляя в тылу пианиста, человека средних лет в очках, в таком же черном костюме.

— Мой друг и мой аккомпаниатор Михаил Борисович Брохес, — сказал Вертинский, показывая жестом на человека, сидящего у рояля.

Я не помню, какой песней начался концерт, но я отлично помню свое душевное состояние. Вертинский начал медленную ноту, которая постепенно, как волна, накатывалась к берегу сердца, все повышая эмоциональные удары. Сначала показалось, что у него нет голоса, что это певческий монолог, сопровождаемый жестикуляцией. Его руки «пели». Они выражали душевное состояние исполнителя, в движениях рук был определенный рисунок, они имели свой «текст», связанный с содержанием песни. Казалось, что руки мыслили…

Название каждой песни вызывало аплодисменты… А когда он начал: «Здесь шумят чужие города, Здесь чужая плещется вода, Мы для них чужие навсегда…» — аплодисменты заглушили песню…»

При жизни у Вертинского хватало критиков, но время все расставило по местам. И сегодня, прогуливаясь осенью по отцветшей Юрмале, из кабачков можно услышать его незабываемое «Мадам, уже падают листья», правда, в современной аранжировке. Его песни по–прежнему исполняют, потому что они, как писал известный рижский довоенный литератор Петр Моисеевич Пильский, «это — интимные исповеди. Это — я, это — вы, это — мы все в наших жаждах ухода от повседневности, от буден, от опрощения жизни…»

Илья ДИМЕНШТЕЙН