Улдис Пиленс: «Мы поддались прихотям, мелкотравчатому феодализму»

Архитектора, предпринимателя, учредителя холдинга UPB Улдиса Пиленса я знаю давно. Со времен газеты «Литература ун Максла». Это творчески одаренный человек, который обладает также системным, деловым видением происходящего. Мы поговорили с оптимистом Улдисом о том, как Латвии и Европе освоить чувство восходящего солнца.

— В начале июля вы в Цесисе в пределах дискуссионного мероприятия «Лампа» участвовали в дискуссии «Закат Европы. Латвия на перекрестке ценностей». Молодой парень задал вопрос: «Чего это вы все время говорите лишь о закате Европы? Когда начнем говорить о восходе европейского солнца?» Хороший вопрос молодежи старикам. Не так ли?

— Мой взгляд более оптимистичен. Однако критически оптимистичен.

— Обладаем ли мы этим вот чувством восходящего солнца?

— А вот это — субъективная вещь. У одного есть, у другого — нет. Это зависит от твоего внутреннего чувствования. И, как я сказал в Цесисе, не хочу никому пожелать его потерять. К сожалению, сейчас на это влияют тема беженцев, Брексит, перемены в Турции, тематика российских санкций, террор… Да и просто напряжение, а также растущий в Европе популизм. Перефорсированная со всех сторон реакция, которая порождает как чувство страха, так и новых стрессоров.

Голосование Брексит выявило, что управленческая структура Европейского союза не готова к прямой демократии. Реакция менеджмента высшего уровня Евросоюза на не более чем легитимное опросное голосование народа о своем месте, о месте своего острова в континентальной Европе создала чуть ли не паническую ситуацию.

— Я тоже считаю, что то, как после британского референдума вели себя лидеры Евросоюза, было недостойно масштаба порученного им дела.

— Абсолютно. Реакция Жана Клода Юнкера была на уровне бытового моббинга (форма психологической травли. — В. А.). И все–таки, если смотреть с солнечной стороны, в Евросоюзе двадцать восемь государств. Повторяю — 28, ибо я не выделяю Великобританию из Евросоюза.

Они (плюс Швейцария и Норвегия) все еще образуют крупнейшее экономическое пространство мира. Я бы хотел сказать — и наиболее конкурентоспособное пространство, которое даже во время кризиса произвело наибольший валовый продукт. Это пространство объединяют христианские ценности. С большими или меньшими нюансами от мультикультурализма.

На этом пространстве существует интегрированное сотрудничество, высшее возможное в мире разделение труда. Это пространство с заслуживающими внимания успехами находится на пути к своей модели общежития после Второй мировой войны. В Евросоюзе самый большой частный сектор малого и среднего предпринимательства. Кроме того, на этом пространстве отсутствуют претензии на имперскую формулу.

— А почему же тогда в авангарде дискуссий действительно находится закат? Да и вы подчеркиваете неготовность Европы…

— Да потому, что руководство, регулирующее будущее Европы, руководство Евросоюза до сих пор строилось на выдвижении политиков второго плана. У них не было необходимых для этой крупномасштабной, сложной конструкции качеств — навыков визионерства, дипломатии и дальновидности.

То же самое видим в политике Латвии. Это некоего рода компромиссные фигуры, которым положено защищать модель политического и экономического влияния, одобренную существующим status quo.

Но это ли сейчас необходимо нации больше всего? В состоянии ли, способны ли эти лидеры сформулировать и продвигать те приоритеты, которые необходимы, чтобы конкурентоспособность нации в будущем создавалась по возможно лучшему сценарию? Я сомневаюсь! Но такова реальность. И в Евросоюзе тоже.

Этим я хочу сказать, что не подходящий, не годный для сложных времен менеджмент зачастую приносит большой вред хорошим идеям. А сейчас в целом хорошая идея европейского общежития столкнулась с потолком возможностей существующего менеджмента.

— Значит, что имеем — грань эпох плюс плохой менеджмент?

— Да, но мне бы не хотелось это слишком драматизировать. Путь Европы, подобно пути Соединенных Штатов Америки, к общему житию — длинный и богат ошибками. Особенно если учесть, что история Европы новейших времен была особенно сложной. Первая мировая война, Вторая мировая война, крушение империй, образование маленьких государств…

Любая ошибка или неудача — это дополнительный стрессор, который указывает на слабые места системы. Действительно ли приоритеты Брюсселя актуальны для идеи общежития этого времени?

— По–моему, этот вопрос — какой должна быть наиболее эффективная, наиболее соответствующая конструкции Евросоюза, идее нашего совместного надгосударственного проживания модель управления Евросоюза — довольно–таки подробно и всесторонне обсуждалась накануне расширения ЕС. Почему это не принесло должных плодов?

— Потому что в руководстве Евросоюза уже нет таких визионеров, каких мы знали в пору основания Евросоюза. Сегодня идеи создают, как я уже сказал, некто вроде актеров второго плана, которых выдвигают национальные государства.

Например, я допускаю, что общая монетарная политика — это был поверхностный политический проект. Конкурентоспособность разных государств не позволяет одной валюте быть плодородным дождем для всех стран–участниц. Мы же видим эти ассиметрии, которые позволяют Германии по части конкурентоспособности уходить в отрыв. А если посмотреть на юг Европы и на Восточную Европу, то там развитие тормозится. Подобные ассиметрии, если их своевременно не устранить, могут создать большие проблемы. Вплоть до угрозы существованию Евросоюза как организации.

Например, Греция. Как прикажете греческому избирателю сегодня смотреть на, скажем, положительную роль Брюсселя в развитии нации и государства? Из более чем 215 миллиардов евро, предусмотренных программой спасения Греции, лишь 9,7 миллиарда попадают в бюджет Греции. Остальные деньги уходят на рефинансирование международных кредиторов греческих банков. Из–за повышения долговых обязательств Греции. Какой тут может быть разговор о повышении конкурентоспособности и политической стабильности Греции?

Решения Брюсселя в значительной мере используются, например, для осуществления защиты национальных интересов Германии и налогоплательщиков Германии. Не удивительно, что отношение к Греции в известной мере показало британцам несоответствие этой установки их национальным интересам.

Но по отношению к пространству идеи европейского общежития я абсолютный оптимист. Ее ценности нас больше объединяют, чем разобщают. Независимо от формы надстройки, ее содержания, находчивости или ограниченности менеджмента. Независимо даже от частичной посредственности Европы. Потому что идея общежития в цивилизованном пространстве (а Евросоюз — одно из наиболее цивилизованных мировых пространств с плотным расположением наций) не может быть такой, которая сама себя уничтожает.

— И все–таки вы ведь критически настроенный оптимист. Вы говорите: Латвия вошла в Европу в романтическую пору, но почти как беженец — без просвещения, без готовности к бизнесу, без образовательной готовности. Да хоть бы и так! Разве не прошло уже достаточно времени, чтобы эту готовность обрести?

— Речь идет о ментальной готовности общества к историческим переменам и скорости обучения. Я не думаю, что мы не учились. По большому счету, за эти двадцать и более лет произошли большие, в том числе и многие положительные изменения. Нельзя сказать, что мы сейчас те же, кто в начале стартовал с нуля.

Например, при любой другой модели, даже при полной, абсолютной независимости мы — UPB — не смогли бы из маленького бюро архитекторов создать холдинг с интегрированной структурой, участвовать в международном разделении труда. Мы не были бы теми, кем являемся сегодня. Это, конечно, самое малое. Но оно тоже показывает ментальную готовность наших людей к участию в большом проекте европейского общежития.

— А я пока что все–таки считаю вас и подобных вам исключениями…

— Почему это мы — исключение? Большая часть латвийского общества ощущает свою принадлежность Европе и ее культурной ценности. Конечно, все еще далеко не идеально…

— Например, что?

— Мы многое опоздали сделать. Мы поддались прихотям, мелкотравчатому феодализму, наивному интервенционизму (я имею в виду как интервенционизм денег, так и власти). Мы позволили нерационально обойтись с доступными нам ресурсами.

Мы позволили в недостаточной мере строить общую конкурентоспособность страны. Отдельные наши удачи показывают, что мы имеем потенциал для гораздо большей интеграции в эту среду. С достаточно большим самосознанием, с достаточным уровнем конкурентоспособности… Это имеет огромное будущее.

Если менеджмент предприятия, принимая решения, допускает грубые ошибки, то потери быстро (с отдельными исключениями) видны в балансе предприятия и, возможно, также в процедуре банкротства.

Если менеджмент допускает ошибку в политике, то она имеет долгосрочный эффект. Возможно, ее даже не идентифицируют, не раскроют как ошибку. Потому что она достаточно хорошо упакована и лишь в какой–то средний срок аукнется и в балансе, и в дееспособности, и в психологической готовности нации к каким–то более серьезным, более сложным задачам.

— Что является наиболее значительными, как вы говорите, стрессорами для Латвии и какой должна быть адекватная реакция на них?

— Я думаю, что концепт наших партий не соответствует концептам идеологически ориентированных партий Европы. Уродование идеологической базы — это не только будни, это повестка дня, которая содержит сигнал нынешней реальной политики молодым поколениям, молодым политикам — быть составной частью этой игры и порогом существующей этики. В моде договариваться и делить, в моде мелкофеодальный концепт передела общей кассы. А не продвижение государства к задачам более высокого уровня.

— Значит, опять, как заметили классики, рыба гниет с головы. Хотя… В демократии утверждается, что голова — это гражданское общество…

— Конечно, это модель социального поведения, оно подстраивается… Почему это нормальному, среднего пошиба гражданину, видя это поведение своих представителей, не думать, что тот уровень, который сегодня признается хорошим, не тот уровень? Другого–то у нас нет. И это автоматически направляет наше государство по несколько иному пути, если сравнивать с теми, где визионеры являются составной частью власти.

Например, я допускаю, что интеллектуальное наследство первого после восстановления независимости президента Эстонии Леннарта Мэри пока еще полностью не съедено. Оно работает и по нескольким темам дало Эстонии возможность обойти нашу модель мышления. Параллельно это, в смысле интеллектуального потенциала, понимания государственных задач и их видения, влияет также и на образование существенно иной государственной бюрократии.

Однако ничего не потеряно. Я смотрю на будущее Латвии достаточно оптимистично. Потому что новые условия игры в пространстве Европы (геополитические перемены, изменения социальных структур, технологические перемены, перенаселение, тема мировой миграции) накладывают одинаково сложные задачи абсолютно на всех. И на нас в Латвии тоже. Время перемен предоставляет нам возможность существенно улучшить свои позиции. Но это опять–таки требует более современного, соответствующего времени менеджмента.

— Тогда спрошу: адекватна ли наша политика грядущим переменам?

— Мы не можем вести хозяйство Латвии так, как мы его вели в начале девяностых. Сейчас в Латвии значительно меньше ресурсов. Я имею в виду людские ресурсы.

Имеется совершенно другой отпечаток глобализации на народное хозяйство Латвии, на ее социальные структуры и демографию. Необходима другая модель управления, которая позволяла бы при наличии меньших ресурсов оперативнее вершить общие дела, точнее располагать любую инвестицию.

Нам нельзя больше расслабляться. Мы подвластны глобальному поединку конкуренции. Это значит, что мы должны вырасти в своем понимании этого времени. Конечно, первыми должны вырасти лидеры нации. Завтрашний день будет существенно сложнее. И если у нации нет современного, ориентированного на будущее менеджмента, то со старыми методами мы, конечно, отстанем.

— А что нам не просто желательно, что у нас реально, оптимально возможно?

— Мне лично кажется, что сейчас самой слабой точкой является наше эмоциональное состояние, видение будущего страны, своего места в пространстве Европы.
Латвии следовало бы, с этой точки зрения, просмотреть все возможные сценарии. В том числе и навязанный сценарий скоростной федерализации, который определенно станет концептом Брюсселя.

Мы должны поставить на чаши весов и возможные геополитические изменения. Внутренняя политика Турции является одним из первых сигналов подобных изменений. А если Великобритания действительно отдалится от континентальной Европы, какие последствия, какие нюансы от этого возникнут? И какова наша роль в этой модели? Но если сильные государства Евросоюза продолжат использовать общий проект ЕС для увеличения своего потенциала за счет других, то это тоже не симметричный проект развития Евросоюза.

Это все вопросы, которые требуют работы ума, оценки всех вариантов. Но я никоим образом не оспаривал бы необходимость нашего присутствия в общем проекте Европы. Это самый большой, цивилизованнейший совместный проект в мире. Я вижу, что у него достаточно хорошее будущее.

Виктор АВОТИНЬШ.