Святая к музыке любовь: латвийский пианист Андрей Осокин — о профессии, дружбе и любви

Постепенно к нему пришло понимание, что он не хочет играть на рояле средненько, стал заниматься по шесть-восемь часов в день. И это помимо общеобразовательной школы. Так что было непросто… Зато страшно интересно. Сидеть за роялем и учить новый «текст» очень нелегко, требуется большая усидчивость. И особенно если ты мечтаешь о невероятном, эталонном исполнении.

Слагаемые успеха

Мечты, как известно, сбываются. Сегодня музыкальный мир, и не только в Латвии, знает фамилию Осокин, а «Три Осокина» — бренд, созданный отцом Сергеем Юрьевичем и сыновьями Андреем и Георгием. Этот бренд — гарантия музыкального совершенства и устойчивого зрительского интереса.

Андрей не сомневается, что в его музыкальном развитии большая заслуга отца: «Он очень хороший психолог и прекрасно понимал, как можно добиться, чтобы у начинающего музыканта были инициатива, энтузиазм, желание самому многое сделать. И со стороны мамы было внимательное отношение ко мне, к тому, как я играю. Без бешенного нажима, как это иногда бывает в семьях, где молодых талантливых музыкантов заставляют заниматься через силу».

Профессор Сергей Юрьевич Осокин преподает в Латвийской музыкальной академии, а с недавних пор ее преподавателем стал старший сын. И здесь, как и в концертной деятельности, главное для него — хороший результат.

— И все-таки, Андрей, почему выбрали именно фортепиано?

— Фортепиано — такой инструмент, где исполнитель не может делать что-то одно, в его арсенале должно быть 12-15 необходимых качеств, и играть стилистически точно он должен и Моцарта, и Рахманинова, и Прокофьева, и Шопена…

Такая всеядность необходима пианисту, особенно лет до 25, потом уже можно активно вырабатывать свой индивидуальный стиль. Но ни в коем случае нельзя быть однообразным.

— То есть такого понятия, как «это мое», у вас нет?

— Есть то, что мне более интересно играть и то, что менее. Но «мое», «не мое» — нет. Наоборот, мне хочется овладеть и «натюрмортом», и «пейзажем», и «портретом» в музыке. Успех состоит не только из таланта, а еще из трудолюбия, усидчивости и очень большой требовательности к себе. Если ты занимаешься тем, что любишь, и каждый новый композитор — как открытие нового мира, то все трудности оправданы.

— Не существует ли для вас «красных линий», которые вы себе начертили, чтобы состояться в профессии?

— Сознательно — точно нет. Наоборот, музыкант должен иметь максимально много впечатлений. Но ограничения, может, и есть, но я их не чувствую.

Музыкальные фантазии

— Что вызывает у вас сильные эмоции?

— Музыка очень сильно впечатляет. Мне нравится будить свою фантазию. Я поэтому люблю читать. Кино нам предлагает готовые образы. А когда я читаю ту же «Анну Каренину», сам рисую каждого персонажа. То же происходит со мной, когда я играю, допустим, Моцарта. Я наполняю его музыку своими персонажами. И общение с людьми вдохновляет, ведь в каждом человеке есть своя изюминка. Природа всегда волнует.

Когда я вижу море, то понимаю, что оно существовало миллионы лет тому назад и будет столько же существовать. И твоя жизнь, твоя персона, какие-то страсти по отношению к морю так малы! Природа дает ощущение соединения со всем миром, его стихиями.

А музыка — тоже стихия. Перед концертом я часто вспоминаю образы, которые меня заставляют дрожать… Всегда, когда я играю Бетховена, я чувствую, как он близок трагедиям Шекспира. Иногда приходится начинать концерт через силу. Впрочем, любое дело первые 30 минут выполнять сложно, потом становится интересно.

— Вас не разочаровывает композитор, когда вы узнаете подробности его личной жизни?

— Что ж, композиторы — живые люди. Многие из них были даже неприятны в общении. Тот же Вагнер. Но и Моцарт в своих письмах отцу изливал столько желчи, откровенно издевался над музыкантами, которые были слабее его. Вполне мог и вслух говорить столь обидные вещи. Может, он искал в этом толчок к новым впечатлениям, которые помогали ему сочинять музыку. Автору нельзя повторять себя, и над ним висит дамоклов меч. Вот потому он бросается во все тяжкие, вплоть до наркотиков, изменения сознания, всего чего угодно, лишь бы как-то по-другому творить и вызывать восхищение.

Но отрицательные стороны автора не влияют на мое отношение к его музыке. Я ему даже сочувствую, поскольку он должен очень многое через себя пропустить, чтобы написать прекрасную мелодию. Не удивительно, что авторы живут недолго, поскольку испытывают эмоциональные встряски, несовместимые с человеческой природой. И начинает даже искать смерти, как это было с Лермонтовым. Я не осуждаю. Их дар — тяжелая ноша.

Энергия дружбы

— Чью музыку вы любите слушать?

— Если плохо себя чувствую — слушаю Баха в исполнении или Рихтера, или Гленна Гульда. Ощущение потом — как будто сходил к хорошему психоаналитику, тебя сразу отпускает.

Музыка — невероятный источник сил, вдохновения. Она меня трогает до слез. Иначе было бы неинтересно ею заниматься. Садишься за рояль в плохом настроении, и уже через 10 минут ты счастлив.

Если хочется узнать что-либо интересное, — слушаю оркестры с разными дирижерами. Вот недавно с большим удовольствием был на концерте Андриса Нелсонса. Слушаю в записях симфонии Шостаковича в его интерпретации — просто потрясающе! А как интерпретирует русскую музыку Федосеев! Мне с ним посчастливилось играть. Замечательно, когда у солиста и дирижера намерения совпадают и все звучит прекрасно. Хотя взаимоотношения бывают сложными…

— А как вы воспринимаете, если вами дирижируют в обычной жизни? Протестуете?

— Скажу так. Протестую и сильно, мне очень не нравится, когда мною командуют. Но есть те сферы, куда мне не хочется глубоко вникать, и тогда я благодарен тем людям, которые могут что-то за меня решить, придумать… Тут я согласен с ними. Я еще со школы научился отделять важное от второстепенного, понимая, что все в мире узнать и изучить я не успею. То же фортепианное произведение: можно тысячу лет прожить, и все равно все сыграть не успеешь.

— С какими предметами вы в обычной школе не дружили?

— Я очень хорошо учился по всем предметам, что меня даже пугало, поскольку многие гениальные люди учились отвратительно. (Смеется.) У меня, правда, бывали трудные отношения с некоторыми преподавателями, и отношения влияли на знание предмета. С этими преподавателями мы как будто говорили на разных языках. Я ведь привык к тому, что в семье были взаимопонимание и желание обсудить спорные вопросы, дабы найти взаимоприемлемые решения.

— При всей своей преданности профессии успеваете дружить?

— У меня всегда были друзья и есть. Дружба прекрасна тем, что она взаимна. В отличие от любви, которая бывает безответной, хотя для музыканта такая любовь лучшая. В дружбе столько совпадений! С другом прежде всего интересно разговаривать, услышать его мнение, что-то обсудить, вместе развлекаться. Дружба — огромный источник энергии, хотя я не понимаю, как это работает. Встречаются два уставших человека, поговорят — и через полчаса они полны энергии, мотивированы жить, работать, совершать подвиги. Это потрясающе — как из двух нулей получается большая цифра! Причем насыщение энергией взаимно.

Хочу сказать, что и с братом мы друзья. У меня пример — взаимоотношения моего папы с его братом, моим дядей. Это очень здорово, когда ты знаешь, что у тебя есть поддержка родного человека, что ты ему можешь помочь.

Адресаты музыки

— Когда вы выходите на сцену, знаете, для кого сегодня будете играть?

— Мне кажется, что каждое музыкальное произведение обращено к конкретному лицу. Соответственно этому я представляю адресата. Понятно, что музыка Моцарта или Чайковского обращается к достаточно молодым людям, а музыка Бетховена или Шуберта — к тем, кто уже много знает о жизни, Шуман — это к любимой женщине. Я, когда играю, обращаюсь ко всему залу, стараюсь затронуть те струны души, которые есть у каждого человека. За полчаса перед выходом на сцену я всегда настраиваю себя. От этого очень зависит успех исполнения. Настрой перед концертом — желание риска, желание сказать что-то очень важное зрительному залу — одна из главных черт профессии.

— Руки — ваш главный инструмент. Вы их бережете?

— Берегу. Например, я в школе очень любил играть в баскетбол. Однажды к нам пришел профессиональный баскетболист, и я увидел, что у него пальцы перевязаны. «Что случилось?» — спросил я. «Два перелома», — буднично ответил он. Для него в этом не было ничего неожиданного, а я понял, что с моей будущей профессией такое никак не сочетается. Так же как пляжный волейбол: я с завистью смотрю на игроков, но это тоже не для меня. Крест на карьере. Хотя чересчур беречься — другая крайность. Нужно быть смелым, но в день концерта лучше поаккуратнее.

— Вы сыграли на одном из концертов произведение Гершвина одной левой. Это шутка музыканта?

— Если и шутка, то невероятно трудная в исполнении. Требует виртуозности. Думаю, такие нарочитые сложности были всегда. У Рахманинова было много виртуозных обработок, рассчитанных на эффект салонных блистательных выступлений. У Баха есть хулиганство в его токкатах, за что ему грозили пальчиком, и у Моцарта. Многие выдающиеся исполнители любят на бис пошутить. Известно, что Шаляпин в гриме Мефистофеля исполнил знаменитую «Блоху», что вызвало фурор.

— У вас прекрасный дуэт — и в жизни, и в творчестве — с Катриной Гупало, молодой латвийской певицей и пианисткой. Ваш дуэт не распался?

— Нет, нам интересно вместе. Познакомились на мастер-классах в Париже у пианиста Воскресенского. Париж очень романтический город, он нас соединил. С тех пор мы вместе, часто выступаем, готовим общие программы. В этом году выступали в Америке, в восьми городах, играли американскую и латышскую музыку. Сейчас думаем над тем, что приготовить на будущий год.

Необъяснимо, как появился наш дуэт. Объяснить словами любовь невозможно. Разве что если это очень хорошая поэзия. Любовь — чудо, тайна, она притягательна именно потому, что объяснить ее невозможно. Поэтому весь мир одухотворен любовью.

Сочинять интересно

— Какую одежду любите?

— Я одеваюсь классически: пиджак, рубашка. Пока не позволяю себе экстравагантных сценических нарядов, хотя это интересно. Возможно, еще приду к ним.

— Можете себе что-то приготовить своими музыкальными руками?

— Могу, я же учился в Лондоне, в Королевской академии музыки, жил один четыре года, сам себе готовил. Не могу сказать, что мне нравится это занятие. Мне лучше приготовить что-то побыстрее и покормить себя и друзей, чтобы просто не умереть с голоду. Это главная мотивация моего появления на кухне.

— Чьего одобрения ждете после концерта?

— После концерта я сам знаю, как было. Если я не в форме, фортепиано мне это сразу скажет. Естественно, я ценю мнения мамы и отца. Они оба для меня авторитеты. Я всегда к ним прислушиваюсь, даже если у меня другое мнение.

— Вы с братом соперники?

— Нет, конечно. Мой брат Георгий уже с ранних лет показывал феноменальную одаренность. Мы росли в музыке и с музыкой. Хотя мы совсем разные, как будто с разных планет.

— Катрина вас чем-то удивляет?

— Многим: свободой на сцене, яркостью, театральностью. Вообще, она постоянно меняется, и это невероятно интересно.

— Вам нравится преподавать?

— Я преподаю четвертый год, и мне очень нравится этим заниматься, особенно с талантливыми и трудолюбивыми студентами.

— А есть планы стать автором?

— С программой «Пиаф» этот путь начат. Там я выступил как композитор-аранжировщик песен Пиаф. И в американской программе прозвучало произведение, которое я написал. Сочинять интересно.

— В чем еще хотите себя реализовать?

— С парашютом прыгнуть точно не хочу. Мне хватает экстрима на концертах.

Людмила АНИСИМОВА.