Соцсети — это диагностика человека: священник Алексий Уминский

«Рыбу нашу даждь нам днесь»

— Скажите, на что в современном мире направлена деятельность православной церкви? В чем ее миссия?

— Деятельность церкви направлена на проповедь о Христе. То, чем она всегда и занималась. Приводила людей ко Христу.

— А катехизация?

— Это уже следующий этап. Миссионерство направлено на тех людей, которые ничего не знают о Боге. Они задают только первый вопрос и находятся в неопределенном состоянии, состоянии поиска. Катехизация предполагает, что люди вступают на путь веры. Это оглашение перед таинством крещения. Это те люди, которые сознательно хотят стать христианами. А миссионерство — это скорее привлечение внимания человека к церкви. Сигнал, который дает возможность сформулировать для себя какие–то вопросы в большей степени, нежели сразу найти ответы.

Миссионерство не предполагает каких–либо видимых результатов, отчетности или зримых плодов. Судьба миссионера всегда очень незавидна: человек может быть искренним проповедником Христа, хорошим апологетом и защитником вопросов веры. Он может вызывать большой интерес у аудитории, при этом может не убедить никогда и не получить плодов своей деятельности. Или может статься так, что плоды его деятельности будут очень и очень невелики.

Миссионерство для Русской православной церкви вещь забытая. В течение веков она не нуждалась в миссионерстве по отношению к своему собственному народу, и миссия была направлена на малые народы. Так, Герман Аляскинский проповедовал алеутам на Аляске, на его место, когда уже была подготовлена почва, перешел митрополит Московский Вениамин, который перевел на язык алеутов Евангелие и богослужения, молитву «Отче наш». Это было удивительно, потому что алеуты не знают, что такое хлеб. У них вообще нет хлеба. И поэтому в молитве «Хлеб наш насущный даждь нам днесь» он перевел как «Рыбу нашу насущную подавай нам на каждый день».

Это было такое дерзновение. Всякий миссионер ведь в каком–то смысле первопроходец, изобретатель, творец и во многом поэт. Он идет как канатоходец и очень многим рискует. Таким миссионером был Николай Японский, проповедовавший в Японии; таким миссионером был Макарий, который проповедовал на Алтае. Они обращали свои проповеди к тем народам, которые о Христе не знали.

Александр Мень, «бомбардировки любви» и католики на заводах

— Было много религиозных организаций, от которых народ пострадал. Они отличались агрессивной политикой: выходили на улицы, заговаривали с прохожими, раздавали книги, активно приглашали на свои собрания, окружали людей колоссальным количеством внимания. У них это называлось «бомбардировка любви». И, конечно, наша церковь оказалась беспомощной перед такой агрессивной и навязчивой миссией. Это совершенно не в стилистике православия, в другой культурной традиции.

И встал вопрос о том, какой же может быть христианская миссия, с чем она может быть связана? И я помню в начале 90–х шаги, которые были сделаны не специально: очень многие священники стали читать лекции в больших аудиториях. Первым это начал делать отец Александр Мень, затем другие московские священники. У людей была такая жажда услышать что–нибудь о Боге, что происходило это в домах культуры.

Но к сожалению, это оказалось востребовано только в больших городах. Потому что уровень верующих в больших городах, образовательный ценз верующих христиан был выше среднего. Это городская интеллигенция, люди хороших профессий, средний класс — думающий, начитанный, задающий вопросы. И огромное количество людей оказались забытыми, потому что никто не пошел на заводы. У католической церкви раньше была миссия: проповедники устраивались на заводы вместе с простыми рабочими и работали там, например, на заводах «Рено».

Они понимали, как с этими людьми общаться. К величайшему сожалению, эта миссия тоже провалилась, так как рабочее движение предполагало протестную акцию – забастовки, манифестации. В 60–е годы это было популярнее, чем сейчас. Хотя сама идея была очень правильной: надо попасть в среду, чтобы понять, на каком языке говорить, чтобы оказаться своим.

Для чего нужны золотые купола?

— Должна ли церковь заниматься благотворительностью?

— Должна, не должна — такой вопрос не может стоять. Кому должна? Христу? Христу – да. Потому что это заповедь Божья о помощи ближнему своему, попавшему в беду. Все Евангелие полно таких примеров, где Христос говорит об этом. И притча о милосердном самарянине, и глава Евангелия от Матфея «О Страшном суде», когда Христос себя самого ставит на место заключенного, на место бездомного, на место нищего, умирающего в больнице. Поэтому для церкви это совершенно нормально – заниматься делами милосердия, благотворительностью. Как и естественно для каждого человека. Особенно в тех моментах, где государство не оказывает никакой помощи.

Инициатива обычно идет снизу. С прихода, от каких–то священников, у которых начинает гореть сердце. Это связано с очень многими вещами и с деньгами. Это большие деньги, которые нужно где–то взять. Одежду собрать еще можно, а чтобы кормить людей каждый день, нужно очень много денег.

Где есть церковная благотворительность, приход, в котором такой священник служит, начинает беднеть. У него уже будет не хватать денег на другое: реставрацию храма, заказ новой иконы и тому подобное. А если этим занимается централизованная организация, то должен быть четкий источник финансирования, который не подведет.

— Тут есть и обвинения: мол, вы купола золотите и колокола новые отливаете. А у вас приходы бедные и прихожане бедствуют…

— Бывает такое чрезмерное усердие, когда обращают больше внимания на внешнее, чем на внутреннее. Не знаю, что ответить. Хочется, конечно, чтоб и купола у тебя были красивые, и храм, чтобы люди, ходили с радостью и чтобы у них было желание зайти в храм.

Если священник служит в храме, в котором протекает крыша и нет отопления, то в этот храм никто не придет, и у священника не будет ни копейки, чтобы ее кому–то дать. Другое дело, что священник может увлечься всем этим ремонтом, обновлением, золочением. Главное — вовремя остановиться и понять, где надо переориентироваться.

Часто бывает, что храм есть, а прихода нет. Люди приходят и уходят и не знают друг друга. А священник не знает своих прихожан. И тогда никому невозможно помочь. А если священник организует храм как общину, как приход, если он начинает создавать пространство взаимного общения, понимания, бесед после литургии, общих чаепитий — люди всегда на это идут. Они очень одиноки и радостно отзываются, когда есть возможность общаться, задавать вопросы… Оттаивают, начинают друг другу улыбаться, знакомиться.

Священник понимает, кто его прихожане и кто на что способен. Кто–то может воскресную школу вести, а кто–то хорошо готовит и может всех накормить после великопостной службы, потом может остаться после литургии помочь убрать храм. Выясняется, что очень много людей готовы просто так служить в храме, бескорыстно, по зову души.

Услышать другого

— Вас считают либеральным священником. Вы согласны с этой формулировкой?

— Я вообще не очень понимаю, что за этим стоит. С точки зрения политической ориентации я не либеральный и не консервативный. К любой власти отношусь со здоровой долей подозрения. Любое государство, как мне кажется, будет иметь достаточную меру несправедливости, и я, в общем, готов жить при любой власти, кроме откровенно фашистской деструктивной и репрессивной, власти, построенной на полном уничтожении и попрании человеческой личности. А другая власть, если она основана на законе и уважении к человеку, приемлема.

Быть образованным священником — это хорошо. Знать философию, культуру и науку – тоже. Не могу сказать о себе, что я очень образованный человек, но я знаю очень образованных священников. Христос в каких–то вещах был очень даже либеральным. В то же время он хранитель закона. И нарушает субботу, исцеляет язычников, беседует с самарянкой. Это оценка в сегодняшнем контексте разделения мира на правых и левых, на консерваторов и либералов. Но мир не так делится. Мир делится по грани: добро и зло. С Богом или против Бога, с совестью или против совести.

— Люди сейчас делят себя именно так. На тех, кто «за Крым» и против, «за Путина» и против, «за царя» и так далее…

— К сожалению, люди очень склонны к манипуляциям. В связи с тем, что происходит в СМИ, из–за насыщенности и огромного информационного поля потоков, в которые человек попал за последние 20 лет, он к этому оказался совершенно не готов. Люди сейчас в состоянии жертв манипулирования. И каждый, кто «за Донецк» или против, «за Крым» или против, у них позиция одинаковая: поиск справедливости. Каждый из них для себя находится в правильном положении, потому что изначально он не на стороне зла, потом это переходит в позицию ненависти и агрессии.

А изначальный посыл: «Как же? Это же несправедливо!» Это дико, как с этим жить? И с той, и с другой стороны. Человек не может жить в состоянии несправедливости. При этом сам он может быть несправедлив и о себе при этом не задумывается нисколько. Это очень легкая позиция, когда я нахожусь в позиции борца с несправедливостью и уже сам становлюсь воином света, в роли борца с мировым злом. Эта позиция так увлекает, что человек уже ни о чем не думает, о себе вообще забывает.

При этом он может приходить домой с работы и уничтожать своих близких, выедать их, может быть лживым, орать на подчиненных, не выдавать зарплату или брать взятки. И это все нормально, пока он не включит телевизор. Включил телевизор – и тут же стал борцом за человечество.

Искусство или оскорбление чувств верующих?

— Где грань между осквернением святынь, оскорблением чувств верующих и провокативным актуальным искусством? Как понять, что есть что? Ты видишь, что это осквернение, а тебе говорят — ты просто недостаточно образован…

— Есть две крайние точки по отношению к провокативному искусству, которое изначально таковым является и привлекает к себе внимание как искусство, которое заставляет человека войти в состояние шока. Это главный посыл актуального современного искусства. Нельзя сказать, что все оно построено на осквернении. Но религиозные символы наиболее провокативны.

Это самый легкий путь к привлечению внимания и легкому успеху. Я не видел ни одной акции, которая претендовала бы на какую–то глубокую мысль. Ни один из настоящих художников–актуалистов не использует религиозные вещи. Они прекрасно понимают, что хотят сказать, и провокации ради самой провокации, ради скандала устраивать не будут. Это средство, а не цель. Искусство может быть удачным или неудачным, осмысленным или пустоватым, но об этом уже можно говорить как о некоем методе, форме современного искусства. А когда используются религиозные символы ради скандала, здесь искусства быть не может.

— А как вы относитесь к закону об оскорблении чувств верующих?

— Закон был принят на волне истории с панк–певицами… Может, он и нужен в мире, где не сформировалось у людей понятия сакрального и профанного, чего можно, а чего нельзя. Но тогда нужно очень четко сформулировать и описать, что же является этим самым оскорблением, в каком пространстве осуществимо: одно дело, если это пространство храма, где люди молятся, и другое дело, если это Интернет, где люди общаются между собой так, как они хотят.

Это мое личное мнение верующего или неверующего человека, и моя свобода — открыто обсуждать то, что мне думается важным, соблюдая некие этические нормы.

Кто сигнализирует то, что чувства верующих оскорблены? Все верующие на свете? Верующие в кого? Или это официальные органы, действующие религиозные организации, которые могут четко сформулировать: да, это действие, совершенное человеком в таком–то месте, мы квалифицируем как оскорбление чувств верующих.

Никита Джигурда подал в суд на нашего чтеца, профессора Александра Дворкина, за то, что тот отказался считать его Богом. Человек посчитал себя оскорбленным в своих религиозных чувствах. Ведь ни одно дело, что разбирается как оскорбление чувств, не инициировано церковью. Дело Соколовского, который в храме ловил покемона, — на него подали в суд какие–то надзорные органы прокуратуры. Или дело человека, который в соцсетях написал, что он не верит в Бога, а Библия – собрание еврейских сказок… Ему же назначили психиатрическую экспертизу, а люди, которые на него подали заявление, даже в суд не пришли.

Но церковь нигде не сказала, что наши чувства оскорблены, это все делают отдельные люди. И это очень опасно.

История личной боли

— У меня есть знакомая в Латвии, она православная. Муж — латыш, и она говорит: «Я не могу его примирить со всеми, он страшно обижен, всю его семью вывезли в Сибирь. Они очень пострадали. Это история, на которой он воспитан».

Это те истории, которые случились с ними, и тогда другие истории их не волнуют. И говорить в этом случае: не все же русские такие, их тоже высылали… это не работает. Потому что есть история твоей личной боли. Люди воспитываются тем, что сейчас с ними происходит. Сегодня нас воспитывают наша политика и наши государства. И очень важно, чтобы этому воспитанию противопоставлялись история любви в семье, истории добра, книг, которые ты читал. Мама, которая читает тебе Андерсена, когда ты болеешь, и поит молоком с медом и маслом, а вовсе не истории Александра Невского. Тем, что тебе эту же историю мама и прочтет.

— Не могу не спросить про соцсети…

— Социальные сети существуют и многими используются вполне адекватно как дневник, как площадка для обсуждения и возможность реализации своего творчества. Кто–то использует соцсети во благо, кто–то во вред. Священники через них проповедуют и доносят свою точку зрения до других. Есть возможность заниматься благотворительностью, собирать средства, собирать людей для волонтерской деятельности, как и заниматься ерундой, пустотой, тщеславием, самопиаром и развращением себя и других, а также выливанием бесконечных гадостей и агрессии.

Соцсети — это диагностика человека. То, что человек обычно не показывает в прямом общении, обязательно вылезает наружу. И если человек умный и серьезный по отношению к жизни и себе, то социальные сети могут ему помочь увидеть его собственный портрет.

Люди увеличивают свою френд–ленту ради тщеславия, чтоб побольше лайков ставили, а на самом деле среди этих людей могут быть и такие, с которыми можешь побояться и по темному переулку пройти… Думай об этом. В том, что твое слово отзовется, будь уверен. За каждое праздное слово, как говорит Христос, даст человек ответ на Страшном суде.

Тата НЕВСКАЯ