«Подала бумаги на латгальском. Попросили сделать это на госязыке»: о латышском языковом империализме

«Если мы говорим на родном языке, то научимся говорить и на другом, но при этом не потеряем себя», — крестьянка, латгалка, как она себя называет, «полного срока» (за исключением одного года в Риге) Лидия Лубане ведет разговор о трудных буднях латгальского языка на его исторической родине.

Они с мужем Юрисом держат крестьянское хозяйство, которое занимается биологическим животноводством, переработкой молока. Делают сыры. Разговор у нас Лидией получился в основном о латгальском языке, который я считаю в Латвии абсолютно легитимным и свободно употребляемым на всех уровнях. Естественно, мы говорили на латгальском. Я посетовал, что не удосужился как следует научиться на нем писать. На это Лидия сказала:

— Мне тоже этот вопрос показался интересным. Тогда, когда я заметила, что есть люди, которые делят языки на языки и не языки, на правильные и неправильные.

Убеждение, что простого, рядового, так сказать, латгальца чуть обделили, долго держали в тени, на задворках собственной истории и культуры, во мне укрепилось после 3–го Всемирного съезда латгальцев в 2012 году в Резекне. Я подумала: как же это так, почему я в Латгалии не могу писать на латгальском? Оказалось, не умею, в школе меня этому не учили.

А что бы случилось, как бы все было, если бы человек, у которого обе руки, вдруг стал все делать одной? Вторая рука у него бы отсохла. Если уж у нас, у латышского языка, имеются две нормированные письменные традиции, почему все время обременять только одну? Если бы признали, что латгальским языком, как носителем нашего наследия и культуры, тоже можно пользоваться в полную силу — это было бы для Латвии лишь обретением. Если бы латгальский язык не подвергать дозированию, если с ним не воевать

Полстранички в Vietējā Latgales avīze («Местная газета Латгалии»), словечко там, сюжетик где–то еще… На радио Латгалии — лишь половина песен на латгальском…

Да мы всегда рады и этому! Но скажите, где еще, в каком таком другом месте нам самим отыскать это вот латгальское? Получается какое–то одностороннее движение. И, наверное, этому вот новому СМИ Латгалии не дозволено вещать из Резекне в Ригу на латгальском. Хотя это было бы лишь само собой разумеющимся.

Часто слышим, что латгальцы Латгалией гордятся, говорят и пишут о Латгалии. Но… не на латгальском. Вот тут–то мы и кончаемся, еще как следует не начавшись. Вот в чем вся наша беда!

Это, если говорить сравнениями, похоже на ситуацию, когда маэстро Раймонд Паулс приехал бы в резекненский концертный зал «Горс», взял бы нотные листы и стал бы рассказывать о своей музыке. Рассказывал бы красиво, эмоционально, но за рояль так и не сел бы.

Так как Ассоциация сельского туризма Lauku ceLotAjs («Сельский путешественник») наградило наше хозяйство знаком латышского наследия культуры, я в прошлом году осмелилась подать в институцию биологической сертификации необходимые ей бумаги на латгальском. На что получила просьбу сделать то же на государственном языке. Я обратилась за советом к более светлым умам, и мы остановились на том, что текст на странице был составлен двумя столбиками — рядом на обоих письменных традициях…

И… опять неопределенность, неведение, а кто же мы такие, разве не местные, разве не свои, которые поколениями не ведают иного слова, кроме как «латыши»?

Или же мы чужие? Видя то, сколько ограничений накладывается на латгальское, создается впечатление, что мы годимся лишь для того, чтобы петь и танцевать.

— В свое время латгальский языковед и философ Микелис Букшс писал: «Всякое народное движение заканчивается тогда, когда его цели достигнуты». Достигнуты ли цели и задачи латгальского движения?

—В Сейме Латгалии трудится молодой парень — Арманд Мушко. Его мама сказала просто: «Ладно, ладно, раньше до церкви всем была охота, а сейчас, когда все вольны в нее ходить, храмы полупустые. То же самое происходит и с языком. Дадут вам язык — пишите… А сколько охотников тогда найдется?»

Я думала о том, когда именно, в какой момент язык теряется. Вот он будто бы еще есть, однако естественного наследования в роду, семье, округе латгальское не имеет. Наверное, я кажусь слишком категоричной, имеются ведь и проблески надежды. Но это не система. Вспоминается увиденное в телепередаче Мариса Олте. В каком–то государстве Африки, в простой дощатой хибаре, приспособленной под школу, дети обучаются не только официальному французскому языку, но и местному.

Хочется сравнить Латгалию с большим кораблем, корпус которого продырявлен, и вода потихоньку заполняет трюм — теряем людей, уплывает язык…

Если взглянуть со стороны — разве детские сады не являются первым звеном между семьей и школой, где еще можно все повернуть к лучшему? До встречи с другими языками узнать латгальский язык — для кого родной, а для кого просто местный. Было больно слышать, что в бессилии сказал известный в обществе человек: даже детям из латгальской общины садик «погасил» язык.

Трудно поверить, но ген устранения «неправильности» все еще живет в школах. И новая азбука «Skreineite» («Ларчик») тоже ждет не дождется своего читателя.

—Очевидно, мы до сих пор не поняли, что если человек говорит на латгальском, это нельзя считать демонстрацией против латышского языка, упертостью или признаком культивирования какого–либо сепаратизма.

— Латгалец, который выступает против латгальского, утверждая, что таким образом он охраняет, бережет Латвию, не подумал как следует о том, что как раз более крепкое следование своим традициям наилучшим образом согласуется с мнением, что сила лишь в многообразии, и каждый индивидуум, всякая особенность заслуживают уважения и понимания.

Но можем взглянуть на это и с другой стороны. Стоит ли латвийское государство на охране языка столь твердо, что не поддерживает образование ни на каком другом языке, кроме латышского? Узнала, что у нас имеется возможность учиться на литовском, украинском, польском, русском, на иврите… Но если мы даже свой язык не хотим признать, то, наверное, все–таки имеются языки и не языки.

Потому что тогда, когда я хочу говорить, хочу писать на латгальском, мне говорят: ты со своим языком нам не подходишь, разве ты не латышка? А вот когда приближаются выборы, тогда моя латышская суть достаточно хороша.

—Встретив в Риге латгальца, я, естественно, стараюсь говорить с ним на латгальском. И случалось, скажем, в трамвае натыкаться на взгляды и мимику, которые наводили на мысль, что эти люди с превеликим удовольствием повесили бы нам на шею такие же деревянные ярлыки с надписью «Говорил на латышском» (латгальском), какие когда–то вешали на шею школьникам в Витебской губернии.

— А вот тут я скажу, что никогда не встречалась с подобного рода осуждением. Как раз наоборот — люди говорят: все можно понять, надо лишь как следует прислушаться. Могут даже письма прочесть. Для себя я не нашла ответа лишь на один вопрос: как это латгальцам, живя в среде своего, местного языка, удается сохранять по отношению к нему иммунитет — не говорить? Возможно, на сердце мертвым грузом все еще лежит опыт предков, стоит печать «неправильности»? Тут мы опять возвращаемся к образованию. Мы — часть народа без достаточного знания своей истории, своего языка.

Каждый из нас может посмотреть на Латгалию, задавая себе вопрос: чувствую ли я, слышу ли я, вижу ли я Латгалию? Сбросить с себя самоунитожающее нас отношение, не оставаться чужим среди своих. Ливанский край, продолжая начатое в Рудзатской волости Ансисом Атаолом Берзиньшем в общественном порядке, мог бы стать инициатором движения по возрождению местных географических названий. Снимая таблички с названиями деревень, нам будто бы косвенно сообщали: эй ты, местный человек, для нас не существенны ни твой язык, ни то, как ты это место называешь, как его называли твои предки…

Однако, для того чтобы Латвия была сильной, ей нужны люди в деревнях, на селе. Люди со своим чувством причастности. Ну что сказать? Латгалец, вылезай наконец из шкафа! Вылезай на всех уровнях!

— И в Риге тоже?

— Это было бы прекрасно — спросить у тех, кто собирается стать кандидатом в депутаты от Латгалии: знают ли они латгальский язык, историю, могут ли что–то написать на латгальском? В Риге кассу Национального театра хорошо наполнял спектакль «Latgola.lv». На устроенном театром конкурсе пьес второе место заняла работа поэтессы Анны Ранцане, которая изначально была написана на латгальском, а потом переведена на латышский литературный язык.

Анна в одном интервью сказала, что, переводя, было сложно сохранить точное чувствование, тональность оригинала. По–настоящему латгальский колорит раскрылся бы только на латгальском…

Я про себя подумала, что театр мог бы поставить латгальскую версию пьесы. Это было бы прекрасным подарком к столетию (2017) Конгресса Латгалии. Если только и в театре не довлеет отношение: Аннушка, нам твои работы нравятся, но… только не на латгальском.

— Вы подчеркиваете значение примера верхов, лидеров. Образование. Я согласен. Но каково оно по будням, каково значение в этом, например, родителей?

— Например, заезжают ко мне во двор латгальцы. Спрашиваю: «Kaidu sīru ēssit?» («Какой сыр желаете отведать?») «Nu… čymynu…» («Ну… тминный») А своему отпрыску говорят: «Un kādu tu, bērni?, ēdīsi?» (А какой ты, деточка, будешь кушать?»)

Или сидим в Прейли на концете Patrioti.lg. Все кричат: «Par Latgolu, par Latgolu…» («За Латгалию, за Латгалию…») И тут же рядом раздается: «Ņem, bērni?, naudu, nopērc sev kolu». («На, возьми денежку, купи себе колу».) А потом опять: «Par Latgolu, par Latgolu!» Вот такое по будням видно сплошь и рядом.

Но случаются приятные сюрпризы. Была в поликлинике. Мама говорит трех— или четырехлетнему пацану: «Velc cepuri galvā» («Надевай шапку!») А парень отвечает: «As namaukšu ituos capuris!» («Не стану я надевать эту шапку!») Я пожала ему руку.

Говорят, что язык — это пальто для души. Получается, что латгалец пустил свое дитя по миру голым. А хотелось бы, чтобы наши дети стояли на обеих ногах. Язык обладает той силой, которую кинорежиссер Янис Стрейч столь чудесно сумел раскрыть в своем и писателя Яниса Клидзейса труде «Cylvēka bārns» («Дитя человеческое»). В парнишке Бонюксе.

Если мы говорим на родном языке, то научимся говорить и на другом, но при этом не потеряем себя.

Виктор АВОТИНЬШ.