Изменение статуса. Дмитрий Быков о фильме Германа «Трудно быть богом»

Фильм Алексея Германа «Трудно быть богом» вышел удивительно вовремя и не опоздал бы, появись он даже два-три года спустя. Потому что главная его тема — в отличие от книги, которая, кажется, была не столь безнадежна,— это именно негодность «базовой теории», полное ее несоответствие текущей реальности. Мы, как и Стругацкие в 1963 году, думали, что человеку свойственно стремление к благу и удовольствию.

Одни получают удовольствие, как Стругацкие и их герои, от познания мира и коллективного труда, а другие — от взаимного мучительства, и никакое прогрессорство не может превратить одних в других. Люди совершенно не стремятся к удобству и процветанию, их не интересует раскрытие мировых тайн, им интересны сильные физиологические ощущения.

Теория Веллера, согласно которой людям важны не столько положительные эмоции, сколько именно эмоциональный диапазон,— оказалась циничней, трезвей, но в каком-то смысле верней, универсальней всех идей Просвещения. И в этом смысле «Трудно быть богом» Германа — экранизация не столько романа-первоисточника, сколько всех поздних Стругацких, мучительно искавших, каким бы это способом превратить Человека Умелого в Человека Воспитанного.

Они полагали, что по крайней мере один способ — это столкновение с иррациональным, непонятным. Другой — регулярное и резкое изменение статуса, как в «Граде обреченном». Третий — фактическая капитуляция перед тем фактом, что все люди разные: высказанная в романе «Волны гасят ветер» догадка о том, что эволюция человечества пойдет далее по двум веткам, и «одна половина человечества бесповоротно обгонит вторую».

Герман предлагает христианский ответ, основанный на вдумчивом и нестандартном прочтении Нового завета (хотя, если вдуматься, оно как раз стандартное и единственно возможное): людей нельзя исправить извне, можно только стать одним из них и умереть у них на глазах. Тогда преобразится сначала «малое стадо», а потом и все остальные — потому что если человек за вас умирает, стало быть, у него есть какое-то знание, способное вас спасти.

Вот про это — «Трудно быть богом»; в романе Стругацких христианства нет. В фильме герой становится богом: Христос показал, как это делается. Но это раздраженный, озлобленный, желчный Христос, совершенно не любящий такое человечество. Ключевую реплику — «сердце мое полно жалости» — Ярмольник произносит брезгливо, даже сплевывая. Но человечество любить вовсе не нужно, о чем и говорит эта картина в числе прочего. Плох тот учитель, который любит детей, сказал мне как-то один блестящий профессионал. Хорош тот учитель, который может их научить.

«Трудно быть богом» — фильм динамичный, хотя и неспешно раскачивающийся; очень красивый, хотя и построенный на эстетике безобразного; временами смешной, особенно на уровне диалогов,— хотя почти все время страшный.

«— Между прочим, дон Румата, я тоже учился в университете… получил высшее образование…
— Я сейчас всех тут убью, и тебя, студент, первого».

«То, что я с вами разговариваю, дон Рэба, еще не значит, что мы беседуем».

«Смотрим: замки. Ну, думаем, ренессанс. Прилетели, а тут не ренессанс».

Все это непременно еще уйдет в синефильский жаргон.

Эта картина вызвала у меня не раздражение, как у многих, и не возражения, как почти у всех настоящих фанов Стругацких, но огромное облегчение. Хорошо помню, как на первом просмотре я в некоторых местах хихикал, и сидящая рядом Аркус меня утихомиривала: «Быков! Это все-таки не Гайдай!». Если бы Гайдай решился снять фильм с тех позиций, с каких он действительно смотрел на человечество, может, у него и получилось бы что-то подобное.

Вообще, начать вдруг говорить правду — это огромное облегчение. Это фильм про то, как Герману надоело говорить людям хорошее и подгонять реальность под базовую теорию. Он показал людей такими, какими видел их в последние десять лет. В фильме очень много дерьма, он похож на страшный сон, но мы знаем, что если снится дерьмо — это вообще-то хорошо, это к деньгам и вообще к благу. И у нас все непременно будет хорошо, надо только досмотреть этот страшный сон до конца.

Уже в «Хрусталеве» было видно, как плоть мира душит человека, как порывается он куда-то наружу — к Богу, в молитву, как мальчик ближе к концу, в сортире. Отвращение к себе, к физиологии, к плоти разрушалось бегством в никуда. «Трудно быть богом» — довольно жестокое зрелище, погружающее зрителя в арканарскую гнилую воду, липкие дожди, текущее по стенам дерьмо, но тем сильнее финальный прорыв, ослепительнее снежные кадры с саксофонной музыкой. И прелестный хвостик в виде финального диалога дочери с отцом:

«— Ты любишь такую музыку?
— Не знаю.
— А у меня от нее живот болит».

От фильма Германа тоже у многих живот болит. Но это и хорошо: значит, что-то живое, какая-то живая боль еще остались.

Художественные достоинства этой веселой, презрительной, чрезвычайно крепкой картины я тут разбирать не собираюсь, поскольку не такой уж это бином Ньютона: герои, непрерывно обращающиеся к камере, советующиеся с ней, хамящие ей; дотошно выстроенный мир душного и плоского средневековья; грубость, трактуемая как сила, и тупость, трактуемая как уверенность.

Всего этого мы за последнее время насмотрелись. Мы думали, люди захотят свободы, а они захотели Арканара. Но и в Арканаре есть шанс возродиться. Для этого надо всего-навсего умереть.

В этом смысле у Германа получилось идеальное пророчество, реализация которого началась с его собственной смерти.

Фильм стал культовым в большинстве домов русской Америки и чрезвычайно популярен у современного студенчества. Для начала это нормальная аудитория, хорошая стартовая площадка. Что до полной реализации германовских пророчеств: шествие черных в самом разгаре, и поступь нового Руматы уже слышна: не только Руматы Карающего, но и Руматы Преображенного.

Дмитрий Быков // «Сеанс»