Два капитана: история гибели в Рижском заливе канонерских лодок «Сивуч» и «Кореец»

Капитан 2–го ранга Федяевский, командир «Корейца»:

— Мы поддерживали своим огнем стоявший в обороне под Ригой Шлокский отряд 12–й армии. 17 августа в последний раз получили семафор с берега: «Стрельба поразительно точна, покорно благодарим славных моряков за помощь. Полковник Меликов».

Ушли в Усть–Двинск, получили приказание выставить мины у Шлока, чтобы теперь немцы не смогли обстрелять Шлокский отряд с моря.

Пока в ночь на 19 августа выставляли 80 мин, пока потом грузили уголь — рассвело. Решили прорываться на север к Моонзунду следующей ночью. Вдруг в 11 утра приходит телеграмма за подписью начштаба командующего Балтийским флотом его превосходительства вице–адмирала Кербера Людвига Бернгардовича: немедленно, не дожидаясь ночной темноты, идти в Моонзунд. 19 августа в 13.25 мы вышли из Усть–Двинска курсом норд.

Канонервская лодка «Сивуч».

Капитан 2–го ранга Черкасов, командир «Сивуча»:    

— На совещании с Федяевским перед выходом мы договорились: 1) в случае гибели одного корабля от подлодки другому людей не снимать; 2) в случае встречи с более сильным неприятелем не держаться соединенно. Так хоть у одной из лодок появлялся шанс на спасение.

Как всегда бывает в таких случаях, одна ошибка наложилась на другую. Сначала совершенно необъяснимый, убийственный для нас приказ. Потом там, видимо, сообразили, что послали нас в пасть тигру. Пока шли к Моонзунду, радио то и дело сообщало о немцах, рыскающих по заливу. Федяевский передал мне семафором: «Надо идти в Ригу». А приказ?

В 19.00 в штабе, видимо, одумались, и пришла телеграмма от командующего адмирала Канина: «Идти на Ост под берег, ждать темноты и с темнотой идти в Моонзунд».

Кавторанг Федяевский:

Тут уже мы допустили промах. Несколько часов идя по счислению, Черкасов у острова Кюно захотел определить свое местоположение. Подошли к нему уже в сумерках…

Легкий крейсер «Аугсбург».

Корветтен–капитан Йоханнес Хорн, командир легкого крейсера «Аугсбург»:

— Остров Кюно адмирал Шмидт наметил место для ночной якорной стоянки своей эскадры, здесь у нашего разведывательного отряда в составе «Аугсбурга» и эсминцев V–29 и V–100 было назначено с ним рандеву. В 20.30 мои сигнальщики заметили неясные (из–за рефракции) силуэты двух кораблей, я сначала подумал — наши. Но на опознавательные сигналы не ответили. Дали по ним два залпа, они стали уходить…

Кавторанг Черкасов:

— В 20.40 сигнальщик обернулся ко мне и говорит: «Вашскородие, дымы по правому борту». Самое обидное, что нам не хватило всего полчаса — потом они нас в темноте нипочем не заметили бы.

Корветтен–капитан Хорн:

— У меня было преимущество в скорости, и в 21.20 я вышел на траверз головной канонерки, как впоследствии оказалось «Сивуча». Чтобы не потерять ее в темноте, пришлось использовать прожектор и осветительные снаряды. Открыл огонь, русские отвечали.

Мы были полностью уверены в своем превосходстве. «Аугсбург» мог стрелять на борт шестью 105–миллиметровками по 10–12 выстрелов в минуту — это составляло 1 260 кг бортового залпа. Эсминцы четырьмя 88–миллиметровками добавляли еще 288 кг. Итого полторы тонны. Но мы не стали частить.

Лейтенант Вогак, старший офицер «Корейца»:

— Как артиллерист, я не мог не восхищаться их стрельбой. Выпустив осветительную ракету, они успевали за минуту сделать 6 залпов, затем вспыхивал луч прожектора, показывавший наводчикам наше место, снова ракета и снова шесть залпов. Как на полигоне.

«Кореец» и «Сивуч» на двоих были вооружены четырьмя 120–мм орудиями и двенадцатью 75–мм пушками, из которых на один борт могли стрелять шесть. Минутная производительность — 865 кг.

Вроде и немало, учитывая, что немцы добровольно «уполовинили» вес выбрасываемого металла. Но на «Сивуче» и «Корейце» дальномеры сразу «ослепли» из–за темноты, а прожектора мы не открывали, они выдали бы наше положение, а мы все надеялись оторваться от немцев в темноту.

Корветтен–капитан Хорн:

— На нас работало и водоизмещение: у канонерок — по 1 000 тонн, у «Аусбурга» — 4 500. Чтобы потопить немецкий бронепалубный крейсер, потребно от 15 до 40 попаданий шестидюймовых снарядов.

Я с большим уважением отношусь к русским морякам, они великолепные мастера минных постановок, служба радиоперехвата у них, говорят, прекрасно работает, но… стрельба никогда не была сильной стороной русского флота. К тому же к нам с минуты на минуту должны были присоединиться наши линкоры, так что мы себя чувствовали более чем уверенно.

Кавторанг Федяевский:

— Уже потом, анализируя произошедшее, я подумал: надо было включать прожектора и вести бой зряче. Что толку держать маскировку, когда нас уже видят? Но это задним числом хорошо рассуждать, а там… казалось — еще немного, и оторвемся на повороте.

Кавторанг Черкасов:

— Через 20 минут боя «Сивуч» получил несколько попаданий и загорелся. Затем эсминец выпустил торпеду, уклоняясь поворотом вправо, я лег на обратный курс и пошел на немцев. В этот момент у крейсера погас носовой прожектор. Но он повернул влево, и мы снова оказались в луче — теперь уже его кормового прожектора.  

Кавторанг Федяевский:

— В «Аугсбург» рикошетом от поверхности воды попал 120–мм снаряд нашего бакового орудия. Когда погас носовой прожектор, это был наш последний шанс. Я приказал прекратить огонь и отвернуть в сторону. Немцы нас потеряли.

Корветтен–капитан Хорн:

— Кроме прожектора был поврежден якорный шпиль, ранено 7 человек. Но самое плохое — вторая канонерка словно растворилась в ночи.

Мы сосредоточили огонь на «Сивуче», стреляли в упор — с 3 кабельтовых. Скоро лодка превратилась в сплошной костер, но одно орудие продолжало стрелять до самого конца.

Кавторанг Федяевский:

— «Сивуч» в средней части казался красным, как жаровня, и стрелял все реже, но до самой последней минуты были видны выстрелы из–под мостика левого борта.

Корветтен–капитан Хорн:

— «Позен» и «Нассау» (немецкие линкоры главных сил адмирала Шмидта) прибыли уже к шапочному разбору. Они, как потом выяснилось, приняли в темноте пылающий «Сивуч» за броненосец «Славу» и на всякий случай дали по нему залп. Похоже, не попали, раз нам потом пришлось его торпедами добивать.

В 22.10 «Сивуч» опрокинулся и пошел ко дну.

Кавторанг Черкасов:

— Это было 75–мм орудие под командованием мичмана Мурзина, то что стреляло до конца. К моменту, когда «Сивуч» пошел ко дну, меня уже не было в живых.

Гибель «Сивуча».

Корветтен–капитан Хорн:

— Мы подобрали из воды 2 офицеров и 48 матросов, из которых только 15 не были ранены. Это из 170 человек команды.

На вопрос, где второй корабль, они единодушно твердили: наблюдали взрыв, видимо, он тоже погиб. Конечно, мы им не слишком верили, миноносцы рыскали в окрестностях Кюну всю ночь — но вторую канонерку так и не нашли.

Кавторанг Федяевский:

— Через 12 минут после выхода из боя «Кореец» зашуршал по грунту килем, закачался и встал. Сели на мель. Я приказал сжечь в топке радиокоды и прочие секретные документы на случай захвата корабля. Теперь мы не могли связаться со штабом по радио.

Лейтенант Вогак:

— До этого команда держалась очень мужественно, но ужасная картина гибели «Сивуча» и наше беспомощное положение на мели очень подействовало на нее. Охваченные паникой люди с кормы и правого, обращенного к «Сивучу» борта стали прыгать в воду, двое матросов утонули. Пришлось использовать сильные русские выражения, чтобы привести команду в чувство.

К счастью, через 20 минут, откачав воду из цистерн, нам удалось сняться с мели, дав задний ход.

Кавторанг Федяевский:

— С рассветом встали на якорь у местечка Тестама. Для связи со штабом отправил на велосипеде к пограничникам лейтенанта Головина — их пост с телефоном был в 20 км севернее. Он связался с начальником Минной дивизии контр–адмиралом Трухачевым и передал мне его телефонограмму: «Сейчас ничем помочь не могу. Готовьте корабль к взрыву, но без необходимости не взрывать».

Лейтенант Вогак:

— Одну за другой нам доставляли телефонограммы: «От Пернова к вам идет крейсер и 2 миноносца»; «От Моонзунда к вам идет крейсер и 3 миноносца»; «В Пернове высажен десант… идет к вам с артиллерией». Это уже потом мы узнали, что в Пернове высадилась только разведывательная партия…

Кавторанг Федяевский:

— Снарядов у нас оставалось на пять минут боя. После чего в лучшем случае мы могли бы только затопить лодку. А глубины здесь такие, что даже мостик остался бы на поверхности. И «Кореец» ничуть не поврежденным мог бы достаться немцам. И тогда на совещании офицеров было решено взорвать лодку — пока оставался боезапас для подрыва.

Лейтенант Вогак:

— В 23.30 20 августа по приказанию командира я сам спустил боевой Андреевский флаг и, свернув, передал на шлюпку. Лицо командира как–то сразу осунулось…

Подрыв боезапаса удалось произвести с четвертой попытки, потом еще час на лодке бушевал пожар.

Корветтен–капитан Хорн:

— Самое обидное для русских, что к вечеру 20 августа им уже ничего не грозило, Шмидт принял решение уходить из Рижского залива. У нас просто не осталось здесь «работы». Планировался обстрел Усть–Двинска, но опасались минных заграждений, которые русские ставили мастерски.

К тому же накануне линейный крейсер «Мольтке» получил торпеду в борт (как потом оказалось, от английской подлодки Е–1), и с этого момента сообщения о перископах стали поступать десятками. В общем, наш адмирал решил не испытывать судьбу.

Кавторанг Федяевский:

— В декабре дело о подрыве «Корейца» рассматривалось совещанием адмиралов Балтийского флота. «Личному составу корабля нельзя послать упрек в недостатке доблести или в нарушении долга службы», — записано в протоколе. «Дальнейшее плавание канонерской лодки «Кореец» после гибели «Сивуча» тоже признали правильным.

А вот взрыв лодки сочли поспешным, и лишь «принимая во внимание доблесть, проявленную командиром корабля в предшествующих боях под Ригой, а также в бою 19 августа», адмиралы решили дело прекратить. Мне же впредь нельзя было «находиться на ответственном посту командира корабля из–за недостатка твердой воли и чрезмерной впечатлительности».

Что тут скажешь… Легко выносить такие вердикты в декабре, зная все обстоятельства наперед. И очень трудно решать в «тумане войны», как это назвал Клаузевиц. Я тысячу раз корил себя за поспешный взрыв, но, возвращаясь мыслями в тот день 20 августа, понимал — зная только то, что я знал тогда, поступил бы также.

Лейтенант Вогак:

— В 1950 году, уже в эмиграции, мичман Мурзин, один из двух выживших офицеров «Сивуча», в журнале «Морские записки» попрекнул Федяевского, что тот бросил на произвол судьбы Черкасова.

Поскольку мой бывший командир умер во Франции еще в 1939–м, пришлось отвечать нам. По–моему, тут все очевидно: останься мы на месте боя, немцам просто пришлось бы поднять из воды вдвое больше пленных. У нас не было шансов ни помочь «Сивучу», ни уцелеть в случае продолжения боя.

Кавторанг Федяевский:

— А на «ответственном посту командира корабля» мне все же довелось побывать. Когда в 1920–м Русская армия Врангеля уходила из Крыма, это я вел линкор «Генерал Алексеев».

И знаете что? Стоя на мостике и глядя на тающие в дымке очертания Севастополя, последний клочок России, которую я больше никогда не увижу, я позавидовал Черкасову. Он погиб героем, с полным сознанием выполненного долга, «За веру, царя и Отечество». И ему не пришлось увидеть всего того, что через два года случится и с царем, и с верой, и с нашим богоспасаемым Отечеством.

Константин ГАЙВОРОНСКИЙ.