До войны так называлась одна из самых больших улиц Московского форштадта — нынешняя Ломоносова. Кто же такой Самарин и какое отношение имеет к Риге?

Юрий Федорович Самарин — славянофил, в середине ХIХ века его направили в Ригу в составе комиссии Министерства внутренних дел, для ревизии местного городского правления. Поездка сформировала взгляды 27–летнего Самарина на устройство страны, на то, какой должна быть ее политика в отношении национальных окраин.

«Вот я и в Риге, в сквернейшем трактире и обдает меня со всех сторон немецким духом, — пишет он знакомому. — Трудно поверить, что находишься в России… Скучненько… Город не представляет решительно никаких общественных ресурсов».

Но время он зря не теряет. Работает в местных архивах. Хорошее знание языков помогает выпускнику словесного отделения Московского университета раскапывать интересные документы. «Попадались и любопытные вещицы для русской истории, между прочим, свидетельства немецких историков о мирном распространении православной веры в Лифляндии до прибытия немцев», — сообщает он тому же знакомому. Итогом работы в архивах стала книга по истории Риги, изданная в Петербурге в 1852 году под названием «Общественное устройство г. Риги».

Два года в Риге бесповоротно убедили Самарина в «глубокой и систематической вражде немцев к русским и России». Свидетельством тому стало и отношение к наработкам министерской комиссии: в Петербурге все ее пожелания оказались заблокированными так называемым Остзейским комитетом — родовитыми потомками немецкого рыцарства.

Возвратившись в столицу, Самарин дает почитать друзьям памфлет, написанный в Риге, «Письма из Риги». Сочинение не только дает историческую и политическую картину жизни края, но и призывает царскую администрацию реально интегрировать окраину в общественную жизнь России. В «Письмах из Риги» Самарин первым в русской печати дал развернутую историко–политическую характеристику Остзейского края, поднял вопрос об отношении прибалтийских немцев к России, нарушениях прав местного населения и русских людей в крае. Закончилось все заточением на нары — в Петропавловскую крепость. 17 февраля 1849 года. Аксаков сообщал родным: «Письма до сих пор возбуждают сильную злобу немцев, везде прославляющих его (Самарина. — Авт.) или шпионом правительства, или опасным, вредным либералом…» 6 марта он писал: «Дела идут плохо: немцы торжествуют, и Самарин сидит…» Однако «уже в том польза, что эти письма будут прочтены тем, кому их прежде всех следует знать». Вскоре после встречи с Николаем Первым Самарин на свободе.

В начале 1853 года он выходит в отставку, сразу же приступив к управлению имениями отца в Самарской и Симбирской губерниях. Управляя имениями, он уже тогда стремился «освободить труд», как писал Аксакову летом 1853 года.

С началом царствования Александра Второго Самарин получил возможность практического осуществления некоторых своих идей. В 1861–1864 годах занимался проведением крестьянской реформы в Самарской губернии и Царстве Польском. Много внимания уделял вопросам народного образования, участвуя в обсуждении программ перестройки школьного дела в Московской губернии. Ему принадлежит заслуга открытия ряда народных школ.

В середине 1860–х годов Самарин начал работать над сочинением «Окраины России», которое печатал отдельными выпусками за границей. Первую из книг Юрий Федорович посвятил прибалтийским губерниям. В выпусках «Окраин России» он сформулировал задачу российской политики в Прибалтике: опека и поддержка дружественных России элементов — латышей и эстонцев, освобождение их от немецкого влияния. Развернутой рецензией на 1–й выпуск «Окраин России» стала статья Аксакова. Он оценивает книгу как «истинное событие в нашей общественной жизни». Эта книга, пишет Аксаков, «гражданский поступок, заслуга пред всей Россией и ее Государем».

Но в верхах поступок не оценили. Как и двадцать лет назад публицисту пришлось объясняться с царем — на сей раз с Александром Вторым. В письме монарху он говорит, что книги его от «первой строки до последней, посвящены защите государственных интересов России, против неумеренных и постоянно возрастающих притязаний Остзейского провинциализма». Особые права и привилегии, по мнению автора письма, следует ликвидировать: Лифляндская, Курляндская, Эстляндская губернии должны жить в соответствии с общероссийскими законами; законодательная и экономическая основа православной церкви должна быть взята под контроль правительства; государство должно следить за положением местного крестьянства; русский язык должен быть введен в делопроизводство губернских канцелярий… Правительство по–своему отреагировало — в Третьем отделении завели папку «Дело о Самарине, издававшем за границей книгу «Окраины России».

Самарин умер 19 марта 1876 года в Берлине, где печатали шестой выпуск «Окраин России». Нелепая смерть — гангрена после незначительного пореза пальца. Один из его современников, А. Кошелев, писал: «Грустно было для нас лишиться такого прекрасного человека и такого полезного и даровитого деятеля; но трагичность его кончины нас особенно поразила. Имея огромную семью — мать, братьев, сестру — и состоя в дружбе и приязни с весьма многими, он умирает в полном одиночестве, посреди людей чужих; сердечно и глубоко любя Россию и ее народ, он оканчивает жизнь на чужбине; воевавши постоянно и горячо против немцев, он в последние свои дни и часы окружен только немцами; известный не только в России, но и в Европе, он умирает в больнице под чужим именем; наконец, православный христианин и ревностный поборник православия, он не имеет утешения веры при последних страданиях (священник приезжает, но находит его уже в беспамятстве), и церковь православная при русском посольстве не впускает к себе тело усопшего, и он отпевается в протестанской церкви. Это ужасно!»

И все же похоронили Самарина на родине — в Москве, на кладбище Данилова монастыря. Русское общество откликнулось на его смерть немногими газетными некрологами. Вскоре после кончины писателя и общественного деятеля его родственники передали в ведение Рижского православного Петро–Павловского братства значительную сумму средств. Проценты с самаринского капитала по завещанию покойного предназначались для поддержки образования православных латышей. В 1910 году в Риге было создано Общество имени Самарина, а спустя 13 лет — уже в независимой Латвии — его именем назвали одну из самых больших улиц Московского форштадта. Удивительно, но переименовали ее только в 1950 году — в Ломоносова. Власти нынешней Латвии возвращают улицам довоенные названия, а это оставили. Почему?

Ответ найти несложно. Самарин при всех симпатиях к православным латышам был сторонником «единой и неделимой». Карлису Улманису, не любившему немцев, по душе пришлась его антиостзейская философия. Власти новой Латвии к немцам не настроены так же резко, следовательно, любить им Самарина не за что. Вот такое у нас выборочное отношение к довоенной топонимике. На словах уверяем, что, возвращая улицам старые названия, восстанавливаем историческую справедливость, на деле руководствуется мелким провинциальным национализмом. Если оставили улицу Ломоносова, названную так в 1950–м, тогда и Суворова надо было оставлять. Ведь и ее так назвали в 1950–м.

Дмитрий ИЛЬИН.

19 июня 2014. №25

Самаринская улица