В Видземе, у Гауи: любимый уголок Булата Окуджавы

Вот что пишет известный публицист и писатель Дмитрий Быков в книге о поэте:

«Часть лета он привык проводить на Гауе — реке в Латвии, на турбазе Московского дома ученых, куда он ездил с женой, Булатом–младшим и пуделем Тяпой пятнадцать лет подряд… Туда же съезжались в августе режиссер Валерий Фокин, старый приятель Окуджавы Зиновий Гердт, Александр Ширвиндт, звукоархивист и филолог Лев Шилов.

Отношение к Окуджаве было благоговейное — даже Гердта назначали иногда дежурить в столовой (где был, однако, профессиональный повар), но о том, чтобы припахать Окуджаву, не могли и помыслить. По вечерам интеллигенция заслушивала сообщения — ученые рассказывали о столь модных тогда паранауках: в семидесятые вся интеллигенция поголовно смотрела «Очевидное–невероятное», обсуждала телекинез, НЛО и йогу, и больше всего это было похоже на возрождение религиозного чувства — но возрождение половинчатое, ущербное; однако разговаривали, спорили, и Окуджава с удовольствием слушал. Иногда, ближе к разъезду, его уговаривали спеть. Сохранились идиллические шиловские фотографии — на них Окуджава добродушен и счастлив. Это была его среда, все понимавшая, уважительная без навязчивости…»

Приезжали постояльцы своим ходом: укладывали в машины туристский скарб, обязательные корзинки для грибов и ягод — и отправлялись из Первопрестольной. В 1973 году, когда Булат Окуджава впервые появился на Гауе, он купил автомобиль «жигули». Водил он, по воспоминаниям друзей, уверенно, быстро, но аккуратно; как устроен автомобиль — понятия не имел.

Среди долголетних участников «гауиенских десантов» были и барды Сергей и Тамара Никитины. Это они впервые пригласили Окуджаву в заповедный уголок. Вот что вспоминали они:

«В июле и августе там ставились палатки человек на сто. Мы присоединились к августовской смене позже других. Нам досталось место у торца большой поляны. Через две палатки обитали Гердты. Они были старожилами, поэтому, когда ставили нашу палатку, пришел Зиновий Ефимович и «контрольно наблюдал», чтобы все было в порядке… Существовал как бы негласный договор: 24 дня потакать друг другу, стараться быть милыми и добрыми…

На базе жили коммуной, вместе ездили по грибы и ягоды, дежурили по очереди в столовой, ездили в баню и по малым городам Латвии и Эстонии. Те, кто жил в торце поляны, организовали кафе «Вечерний звон»: длинный стол со скамьями из грубых досок и люстра — обод тележного колеса со свечками. Здесь пили кофе и чай в пять часов и собирались после обильных вкуснейших обедов и ужинов снова подзакусить и выпить по рюмочке. Директор базы, видя, что мы опять что–то жуем после столовой, в ужасе хваталась за голову…

Булат на Гауе работал, и, когда ему писалось хорошо, глаза его веселели, и он чаще улыбался себе в усы. Во время наших посиделок Булат Шалвович охотно уступал первенство Зяме Гердту и тихо, расслабленно отдыхал в этой атмосфере шуток и трепа. Казалось, Булата стесняло то, что от него окружающие ждали, как от Моисея, каких–то умных и значительных изречений. Было ощущение, что его страшно тяготит, а иногда так просто злит повышенное и даже благоговейное внимание людей… Может, поэтому из года в год он приезжал с семьей на турбазу «Гауя». Здесь его не донимали, и он был просто Булатом Шалвовичем…

Вечером Булат уходил в свою персональную палатку раньше всех. Он любил бывать с самим собой один на один… Но когда почти в полночь в «Вечернем звоне» появлялся со своим богатым уловом один и тот же представитель нашей семьи и начиналось жарение большого количества крупной рыбы, Булат Шалвович не мог устоять перед божественным запахом и тоже вылезал из своего одиночества «на поесть» с народом как простой человек…»

Окуждава никогда не был апологетом того времени. И у него на то были веские основания.

Он родился в Москве 9 мая 1924 года в семье коммунистов, приехавших из Тифлиса для партийной учебы в Коммунистической академии. Отец — Шалва Степанович Окуджава, грузин, известный партийный деятель; мать — Ашхен Степановна Налбандян, армянка. В 1937 году родители были арестованы, отец расстрелян по ложному обвинению 4 августа того же года, а мать сослана в Карагандинский лагерь, откуда вернулась лишь в 1955 году. В 1940 году Окуджава переехал к родственникам в Тбилиси. Учился, потом работал на заводе учеником токаря. В апреле 1942 года, в 17 лет, пошел на фронт добровольцем…

Вот что он вспоминал о своем первом появлении на сцене в 1960 году в Московском доме кино:

«Был субботний вечер отдыха. Никто меня не знал. Громадная сцена, плохой микрофон, запах шашлыка из ресторана, публика такая веселая. Выступает эстрада — кто–то острит, кто–то поет контральто. Потом конферансье объявляет: «Сейчас выступит Булат Окуджава. Он споет свои песни». «Кто такой Булат Окуджава?» Я вышел, на гитаре играть не умею, петь не умею, микрофон плохой. Начал петь — в зале засвистели. Ну, я повернулся и ушел…»

Очевидцы вспоминают, как Окуджава плакал в коридоре после этого фиаско. Ранее поэт выступал со своими песнями только «в тесных московских квартирах», где «собиралось человек двадцать таких тихих интеллигентов».

Успех на сцене пришел к нему в Ленинграде. Сначала в небольшой аудитории Дома кино, а затем, в декабре 1961 года, — во Дворце искусств. К этому последнему выступлению он уже был знаменит: его песни исполнялись по радио, а в июне 1961–го худсовет Всесоюзной студии грамзаписи единогласно одобрил к выпуску его авторскую пластинку. Которая в свет так и не вышла. Уж «слишком необычны» были стихи Окуджавы — «тоскливые», «унылые», «пессимистичные».

Окуджава любил Латвию. Не только Гаую. В Дубулты приезжал зимой, когда там было тихо. В книге Дома творчества писателей в Дубулты записывает:

«В Дубултах написал два романа… В январе–феврале с. г. закончил здесь же первую книгу нового романа. Нигде так не работается. 15 февраля 1975 г.»

Нередко здесь у моря отмечал и Новый год. Песен о Латвии он не сложил, а стихотворение посвятил в 1989 году — «Август в Латвии»:

Булочки с тмином. Латышский язык.
Красные сосны. Воскресные радости.
Все, чем живу я, к чему я приник
в месяце августе, в месяце августе.

Не унижайся, видземский пастух,
пестуй осанку свою благородную,
дальней овчарни торжественный дух
пусть тебе будет звездой путеводною…

Илья ДИМЕНШТЕЙН.