Самой России выгодно возместить Латвии ущерб от советской оккупации: историк

-…Если все время мы думали, что скорее наступаем, то теперь Россия уже некоторое время говорит, что подаст на страны Балтии в международный суд ООН по вопросам, которые пересекаются с работой комиссии — за то, что мы провели реформу образования, и по подобным вопросам.

Ситуация теперь уже иная, и мы как комиссия в меру возможностей помогаем Латвии готовить аргументацию, потому что, похоже — как все говорят в кулуарах — тяжба будет, и будет она долгой и дорогой. У нас есть компетенции, мы знаем, как это делать, поэтому рассматриваем эти вопросы в приоритетном порядке. Насколько я понимаю, есть и политическая поддержка.

Рассчитает ли комиссия конкретную сумму ущерба, нанесенного советской оккупацией?

Определенно, это одна из задач: то, что мы подсчитали как ущерб, нужно перевести в современное денежное выражение. Есть разные версии того, как можно [рассчитать] исторически возникший ущерб и через что мы приходим к этому [числу] — через стоимость золота или стоимость какой-то конкретной иностранной валюты. Такие методологии в мире существуют.

Я бы сказал, что [ущерб от советской оккупации] — это 800 миллиардов; эту сумму мы совершенно точно можем называть.

Один из методов [подсчета] — смотреть, как развивались мы и как развивалась Финляндия. Это действительно макроэкономический уровень, где нет демографии. Если смотреть просто на тенденции развития внутреннего валового продукта, то это как минимум 500 миллиардов, которых мы не получили. И это только до 1990 года. Если добавить и то, что мы видим через другие исследования, — часть, ушедшую, скажем, через бюджет в СССР,— то речь уже идет о более чем 800 миллиардах в современном выражении в евро.

Это то, что мы можем осмыслить и рассказывать на международном уровне. Если мы просто говорим: у нас депортировали людей, строили ненужные заводы… Ну хорошо. Но если сказать «800 миллиардов» — хоть в Вашингтоне, хоть в Брюсселе — люди говорят: о, это уже что-то.

Поэтому денежное выражение очень существенно. Не всегда обо всем можно сказать, что это напрямую экономически переносимо, но это можно сделать. Есть разного рода компенсирующие механизмы. Есть и социальный и моральный ущерб, с которым мы сейчас работаем — та же русификация.

Последствия русификации мы ощущаем до сих пор. Это один из аргументов, которым можно противостоять, если Россия, например, жалуется на реформу образования — ведь мы сейчас боремся с последствиями. Но как это оценить в выражении ущерба?

Самое простое — то, сколько мы вложили в систему образования, чтобы восстановить ситуацию, в которой были до оккупации. Ясно, что если Россия… По крайней мере так мы на это смотрим — никакой стратегии еще не принято, но и в разговорах с международными экспертами это чрезвычайно просто…

Но ясно, что есть еще и [аспект] морального ущерба, о котором решают юристы. Если смотреть на русификацию, с ней связан еще один раздел — национальная идентичность, по поводу которой Россия тоже упрекает нас в том, что мы что-то делаем с памятниками. А что делали они? Какой была их политика памятников?

Если посмотреть на списки памятников Латвийской ССР в 80-е годы, там больше тысячи единиц, и более трети установлены в волостных центрах, в очень публичных местах. Эти памятники сделаны без привязки к кладбищам: есть братские могилы и есть еще какие-то памятники Ленину. Например, в Латгалии есть районы, где в этом списке только братские могилы и пара памятников Ленину.

То есть исторически больше ничего не происходило? Вот это мы можем показать очень точно, там все подтверждено всеми документами: мы ликвидируем последствия оккупации. Это доктрина непрерывности государства, признанная на международном уровне. Большая часть стран нашу оккупацию не признала, так что с этим все в порядке, и мы идем дальше.

И с памятниками есть две части: одна — реальный ущерб при восстановлении уничтоженных памятников. Но, конечно, входит и моральное измерение, и тут обычно юристы спорят, сколько мы можем требовать за то, что нас фактически унижали, что нам навязывали другую культуру, другую идентичность. На протяжении долгого времени.

Нас как пионеров гоняли к каким-то памятникам, которые абсолютно не соответствовали нашей национальной идентичности. Фактически унижали как детей. Но это вопрос юристов, об этом я сказать не могу. По экономике я цифры называю, но пока не скажу, сколько будет за это [моральное измерение].

Хорошо, мы можем использовать эту аргументацию, если Россия в очередной раз приходит с какими-то абсурдными жалобами, что она делала всегда. Но можем ли мы и что-то взыскать с России? Насколько это реально? Ведь в истории так: когда заканчиваются войны, кто-то платит. После Украины наверняка тоже встанет вопрос, кто заплатит за нанесенный ущерб. Здесь огромный период оккупации — было ли вообще что-то подобное, когда такой ущерб удалось взыскать?

Да, в Африке в некоторых случаях за колониализм спустя несколько десятилетий государство, причинившее вред, каким-то образом пытается его компенсировать.

Это по доброй воле или так сказал суд?

В основном по доброй воле, но ясно, что там сопутствуют и какие-то тяжбы. Если говорить о России, вопрос реальной компенсации важен, но, на мой взгляд, все же вторичен. Самое главное для нас — самим понять, во что это обошлось, а затем показывать и рассказывать это и самим себе, нашему обществу, и на международном уровне. 

Вопрос — заплатит ли Россия когда-нибудь? Да, я все же считаю, что такая возможность существует: в определенной ситуации это могло бы быть частью билета России обратно в цивилизованное общество.
Не знаем, через пять лет или, может, через 50, но — что они признают факт оккупации. Подобно тому, как поступила нацистская Германия: признала свои ошибки и затем договаривалась со странами.

Тогда это наш вопрос, и мы смотрим, компенсируют ли они что-то прямо или косвенно. Как мы договоримся. Но я считаю, что это может быть частью. Если мы достаточно активны — и, честно говоря, Россия сейчас увеличивает наши возможности. Если эта тяжба будет, она открыла нам отличную возможность. Ее надо только использовать…

Одно дело — что-то доказать международному сообществу, ученым, юристам: там можно предъявить серьезные исследования, ведь все читают, понимают и видят, что там такие-то и такие-то доказательства. Но как решать это на бытовом уровне? Мы видим, что ностальгия по советским временам — один из инструментов нынешней российской пропаганды. В соцсетях регулярно распространяется: как же было хорошо и как теперь плохо; как они построили нам заводы, а теперь заводов нет; какая Юрмала была полная, как было классно, а теперь ничего нет. Можем ли мы что-то делать на бытовом уровне?

Я бы сказал, что все-таки становится лучше. Особенно если говорить о поколениях, которые не жили во времена СССР. Они все же смотрят на эти вещи иначе и критичнее. Пожилые люди — это в известном смысле и естественный процесс. [Например,] часто упоминают медицину: да, лекарства были бесплатными, медицинская система была такой хорошей.

Но если ему тогда было 20 лет, эта медицинская система была ему не нужна. Надо противопоставлять конкретные аргументы. Если действительно было так хорошо, что у нас была промышленность и всем это так шло на пользу, — у нас есть очень точная статистика продолжительности жизни в Латвии с 1960 по 1990 год: тогда пришла гипериндустриализация и действительно производили очень много, но продолжительность жизни в Латвии за 30 лет сократилась на год.

В Финляндии тем временем выросла на семь лет. В Финляндии еще в 1960 году люди жили на год меньше [чем в Латвии], а в 20–30-е годы, при независимой Латвии, мы жили даже лучше финнов. Вся статистика это показывает: продолжительность жизни [в Латвии] была в топ-15 в мире, если так смотреть.