В дискуссии приняли участие: директор частной школы «Максима» Ольга Исакова, психолог Анна Соболева, журналист Ярополк Доренский, научный руководитель педагогического центра «Эксперимент» Бронислав Зельцерман, профессор Рижского университета им. П.Страдыня Сергей Крук, общественный деятель Владимир Соколов, доктор социологии Алексей Шнитников и др.
Создан ли свой сегмент публичного пространства образовательным сообществом в Латвии? Есть мнение, что учителей по статусу нужно приравнять к чиновничеству, поэтому учитель — это, прежде всего, исполнитель, а не публичное лицо. Необходимо ли публичное пространство для школы, для конкретного учителя? Свобода самовыражения и педагогический процесс — есть ли связь?..
По–моему, вопросы, заданные Сергеем Александровичем, существенны и актуальны. Хотя бы потому, что, судя по поведению властей, у нас грядут очередные школьные волнения. И так же, как в прошлый раз, не видно, пожалуй, ни малейшего желания авторов идеи перевода всего государственного образования на латышский язык всесторонне и квалифицированно обсудить эту идею в публичном (или хотя бы только в информационном) пространстве. Обсудить профессиональные, политические, этнические, лингвистические и прочие аспекты этой идеи, оценить плюсы и минусы, выслушать все претензии и грамотно, публично на них ответить. Включая в это обсуждение по возможности более широкий круг заинтересованных людей. Для меня лично одних «партийных», заполитизированных соображений, чтобы я с этой идеей согласился, мало. А властным давлением в этом деле ни гарантированного образовательного, ни просветительского качества для наших чад, по–моему, не добиться. Кроме того, получается, что публичное пространство у нас не среда общения людей, а плац для строевой подготовки, согласно установок свыше.
С другой стороны, а чем же занято само профессиональное сообщество? Что ему мешает определять распорядок дня образовательной системы по уму? Свободные вроде бы люди, вольны не позволять всяким там политикам манипулировать своим профессиональным достоинством. Они будто бы полагаются на заинтересованность общества, на публичное пространство, но отнюдь не всем скопом рвутся стать его частью. Даже ради своего дела. За зарплату еще можно постоять публично, а против глупостей системы — ни, ни. Почему?
Границы — узкие и жесткие
Сравнительно много времени благородное собрание посвятило выяснению, что же это такое — публичное пространство. Я позволю себе эту часть дискуссии тут свести к двум цитатам.
Владимир Соколов: — Информационное пространство фактически не имеет границ. А публичное пространство имеет границы, которые определены поведенческими нормами. Регулирующими законами в том числе. Любая свобода ограничена. Ограничена законом, ограничена соседом… Ты же не должен ему навредить, ты должен думать. Как иначе? Потому рамки публичного пространства должны быть достаточно разумные. Мы же сталкиваемся с тем, что в публичном пространстве расставлены не совсем разумные рамки. Люди, которые работают в этом пространстве, считают, что не могут в нем самореализоваться.
Кто задает публичное пространство для педагогов, учителей, школ в целом? Те, кто являются заказчиками образования. Родители. Каждый ведь хочет, чтобы его ребенок был честным, порядочным… Государство тоже хочет, чтобы он был честным, порядочным, но при этом… любил государство. Был патриотом. Бизнесу тоже нужен честный, порядочный… Значит, он должен блюсти корпоративную этику. По большому счету, все три позиции сходятся. Но почему–то они все тут же и расходятся. Вот о чем надо подумать.
Проблема публичного пространства заключается в том, что на сегодняшний день оно очень зарегулировано. Многое из того, что мы обсуждаем информационно, невозможно перевести в реальную жизнь. Среди прочего это нарушает и методику образования. Потому что мы не рассуждаем об образовании в целом — как бы сделать его лучше. Обеспеченные родители все равно дадут своим детям лучшее образование. А общество заинтересовано в том, чтобы и необеспеченный мог достичь высот и поработать на общество. Но — про корневую систему образования в публичном пространстве мы вообще перестали говорить. Поскольку такая задача не ставится. А границы — стоят. И эти границы очень жесткие. И очень узкие.
Ярополк Доренский: — Я немало проработал на заводе «Лиепаяс металургс». Что там произошло? В публичном пространстве была развязана информационная война, в которой действующий владелец проиграл. Другому акционеру удалось его уничтожить вместе со всем заводом.
Публичное пространство — это в первую очередь лишь инструмент воздействия на общественное мнение. Если же говорить о латвийском публичном пространстве, то оно очень ограничено. Ограничено искусственно. В первую очередь это результат воздействия политической надстройки. Средства массовой информации определяют, кто будет публичными персонами. Ограничение их числа — способ существования, способ работы СМИ. Чтобы упростить понимание мира людьми. Чтобы легче было ими управлять. В нашем пространстве чрезвычайно много ограничений: об этом не говорим вообще, об этом — полунамеками, а о том — только так и не иначе…
Люди давно не живут во всем этом. В эпоху Интернета это перестало быть актуальным. Интернет может сделать любое информационное пространство беспомощным. Как бы государство сейчас ни ставило людей в необходимые ему рамки, человек, который получает доступ к Интернету, эти рамки разрушает.
Создан ли сегмент публичного пространства образовательным сообществом Латвии? Знаете, этого пространства нет. Мало того, образовательное сообщество Латвии — учителя школ находятся вне публичного пространства. А если иметь в виду то, как государство вынуждает их работать, то результат этой работы подрывает основы публичного пространства.
Дети заканчиваются
Ольга Исакова: — Школа находится не в безвоздушном пространстве. Это школа Латвии. И мне кажется, за двадцать лет стало понятно, что «элите» совершенно не нужно никакое публичное пространство. Она изначально определила место каждого из нас, поделив общество на таких и этаких, на граждан и неграждан… Когда мы говорим о том, что в Латвии нет публичного пространства, нет лидеров или еще кого–то, мы задеваем рану, которая не заживает. Рану, которая проносится через всю жизнь человека.
Моя коллега родилась в Латвии 57 лет тому назад, прожила тут всю свою жизнь, у нее здесь умерли родители, родились и выросли дети. В Латвии прошла вся ее жизнь. И вот сегодня она получила паспорт Российский Федерации. Она исключила себя из этого пространства. И говорит об этом с гордостью. А мне от ее гордости горько.
А говорить об учительстве в целом горько втройне. Потому что учительство пережило очень мощный кризис. Его сначала испытывали языковым вариантом, затем нравственным. Надо было от чего–то отказываться, пройти через испытания унижением… Учительство уже слишком обескровлено для того, чтобы создавать какое–то публичное профессиональное пространство. Это мои наблюдения.
А ведь учитель — профессия публичная по своей сути. Он работает в публичном пространстве, он является публичной персоной. Не может учитель не обсуждать нравственные проблемы с учащимися, их родителями, не влиять на формирование их взглядов, позиции.
Влияет ли это на т.н. элиту? Вряд ли — до нее не достучаться. А вот она влияет на тех, кто повзрослеет через 10–15 лет. Это отсроченный вариант влияния.
А пока что надо признать, что у нас вакуум профессионального пространства. Учителя латышских школ, как мне кажется, более активны, более смелы в своих проявлениях. Я удивляюсь напористости Бронислава: ну почему они не говорят, почему они не организуются, не обсуждают. Неужели у них нет интереса? Я точно знаю — им интересно! Но — нет площадки, где можно что–либо свободно обсуждать. А создать ее — нет сил. Потому что у учителя есть определенный режим работы. Учитель привык к тому, что у него никто не спрашивает ни про качество, ни про что. Хотя по статусу профессия учителя публичная и он публичная персона. По факту же это, конечно, зависит от личностных характеристик человека и каждый сам выбирает ту свободу, которую он может себе позволить.
При всей регламентированности системы образования России там свободы самовыражения у учителя намного больше. Это научно–практические семинары, исследование и обобщение опыта, дискуссии, многое другое.
Надо над этим работать и нам. Те процессы, которые происходят в образовании Латвии, требуют, чтобы такие площадки были. Вы, наверное, знаете, что в июле 2013 года было постановление Кабинета министров о том, что каждая школа должна принимать детей с ограниченными возможностями и особыми потребностями. Более того, страна начала выделять деньги на кураторство таких детей в школе. Но ведь финансовая поддержка и постановление Кабинета министров — это еще не решение проблемы. Надо создать некое общественное мнение по этому поводу, надо обсуждать те подходы, методы, средства, которыми эта проблема будет решаться. Где это делается? Нигде.
Опыт одного — это «кочка зрения». Чтобы она стала точкой зрения, надо ее обкатать, надо ее как–то продумать, осознать. В каком месте это можно делать? На какой земле обсуждать? На земле Министерства образования с ее отработанными инструкциями? Я не хочу обсуждать там, там это неинтересно. Там — «элита», которая далека от жизни. Мне не хочется это обсуждать с «элитой». Потому что мы говорим на разных языках.
Ярополк Доренский: — Образование — самая консервативная сфера общественной жизни. В школе существуют две сферы, сферы эти антагонистичны.
Учащиеся делятся на победителей и побежденных, на обеспеченных и нуждающихся, на детей с очень большой статусностью и заведомо проигравших. При этом происходит систематическое унижение слабых, маленьких, изгоев. Пока бабушки своей долгой практикой еще умеют держать детей в узде и кое–как впихивать в них образование. Но субкультура учеников этому сопротивляется. И нечего удивляться тому, что, к примеру, в России очень развита «культура лени» именно среди молодых людей. Публичное, медийное пространство заполняют болтовней для того, чтобы люди не работали. А рождается это все в школе. Это то, чему учителя не могут оказать сопротивление. Уже повзрослело, стало отцами и матерями поколение тех времен, когда это началось. Эти папы и мамы воспитывают уже своих детей.
Учителя с этим борются. Учителя это используют в своих интересах как инструмент удержания людей под управлением.
Первый инструмент в школе — это авторитарная педагогика. В условиях, когда русские школы сокращаются, учителя бьются за свои ставки, за свои часы. Нет ни одной школы, где бы лидером школы являлся директор. Всегда есть неформальный лидер, который путем интриг, провокаций, скандалов закрепляет свою власть в школе раз и навсегда. Директора, не выдерживая этого, могут просто умереть. В результате эта кучка неформальных лидеров в коллективе управляет всей жизнью школы, школьного коллектива.
Вторая группа, второй мир школы — мир учителей — не пересекается с миром школьников. Учителя — люди взрослые, они живут в своем мире, причем в мире довольно–таки закостенелом. Возраст их приближается к пятидесяти годам, тридцати–сорокалетних тоже нет.
Ольга Исакова: — Два непересекающихся пространства… Они пересекаются только тогда, когда надо выставить оценку. Количество конфликтов в государственной школе и детей, переходящих в частную школу именно из–за оценки, очень большое. Что сегодня делает государственная школа? Она заведомо набирает в десятый класс тех детей, кто ее не закончит. Для того, чтобы получить за это деньги. А в двенадцатом классе, чтобы сохранить свое реноме, статус и имидж перед выпускными экзаменами, — от них избавляется. Тем самым показывая, насколько они нравственные. Я не говорю про единичные случаи. Это тенденция, которая сегодня существует в практике работы школ в нашем городе.
Учитель отчужден от продукта своего труда. В педагогике отсроченный результат деятельности — это понятие как бы объективное. Но он отчужден еще и в принципе, отчужден условиями труда. Если учитель не будет авторитарен, почти как полицейский, он не сможет выжить в этих условиях. Ему надо учить одновременно 300 учеников, проверять 300 тетрадей. Но из–за низкой зарплаты он вынужден брать не 300, а 400 учеников. Какой там личностный контакт? Никакого! Отчуждение полное.
Когда мы говорим о богатстве нашей Латвии, то мы говорим о богатстве наших людей, которых мы тут растим. Лес мы уже почти весь вырубили и продали, нефть до сих пор не нашли, и дети заканчиваются. Отчуждение и формализация процесса образования приводят к тому, что у нас нет людей. А что такое нет людей? Это значит — нашу территорию можно просто продать.
Кроме того, здесь стоит вопрос о методике преподавания. Новое поколение росло совершенно в других условиях, изменились точки зрения, а учитель, как таковой, не владеет всем инструментарием работы. Во–вторых, урок, так как он строго регламентирован, не выполняет своих функций. Школе нужно изменяться. Килис не зря сказал: если парта мешает ученику, нужно выбросить парту. Уже есть другие формы. А где нас всему этому учили?
Я знаю — в педагогических вузах недостаточно практик. А те, которые есть, — смешны. Как почувствовать ребенка, как понять процесс познания, где тренировка по работе с вниманием ученика, где это все? Если студент, готовясь стать педагогом, видит школьника один раз в год по две недели, то он, конечно, настоящим педагогом не станет.
А реформу 2018 года государство вполне может осуществить по модели реформы образования после переворота 15 мая 1934 года и прихода к власти Карлиса Ульманиса.
Что сказал Ульманис в 1934 году? Все школы в Латвии должны функционировать по национальному признаку. И русская школа, так как она была многонациональной, сразу же перестала существовать.
Бронислав Зельцерман: — Чем больше тему свободы самовыражения поднимают коллеги, которые пришли на наш семинар, тем они меня все больше и больше убеждают в том, что эта тема неподъемна. Она проблематична и глубоко связана с самоопределением конкретного педагога.
В той ситуации, в которую мы все попали, к тому комментарию, который высказала Ольга Михайловна, нечего дополнить.
У нас в Латвии вся публичная сфера четко разделилась на два рабочих, два информационных и на два публичных пространства. При этом, если ты хочешь быть в республиканском публичном пространстве, ты должен говорить и писать на государственном языке.
Если мы говорим об учителях, которые работают аккуратно в школах национальных меньшинств с русским языком обучения, я могу сказать — у них нет никакой свободы выражения. Начиная от учителя истории, который должен преподавать историю не так, как он ее понимает, и заканчивая учителем литературы, который не может учить родному языку. Та же ситуация с математикой, физикой, химией. Что дальше будет — я не знаю.
Именно поэтому резко упала оценка педагога. Коллеги приходят ко мне и жалуются: меня не уважают… Одна из причин такой ситуации в том, что педагоги не могут делать то, что они понимают, что они хотят делать и в чем они убеждены. Они сломлены.
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.