«Padam, padam…» Эдит Пиаф между коллаборационизмом и Сопротивлением

Эдит Пиаф войну пережила в Париже.

Она не ушла в подполье, не присоединилась к партизанам, не перестала выступать. Напротив, продолжала петь, давала концерты в знаменитом ABC, ездила на гастроли. Немецкие офицеры сидели в зале и слушали главную французскую певицу почти так же, как до войны ее слушали французы.

В августе 1943 года Пиаф отправилась в Берлин вместе с группой французских артистов. Среди них были Лулу Гасте, Раймон Суплекс, Вивиан Романс, Альбер Прежан. Французские знаменитости фотографировались у Бранденбургских ворот. Официально поездка должна была пропагандировать французскую песню. В феврале 1944 года Пиаф снова побывала в Германии.

Берлин, 1943 год, группа французских артистов перед Бранденбургскими воротами; Эдит Пиаф — третья справа.

После войны такие фотографии выглядели скверно. 

Но, пожалуй, еще удивительнее был ее парижский адрес. В 1942 году Пиаф поселилась в «L’Étoile de Kléber» — дорогом публичном доме на улице Вильжюст, нынешней улице Поль-Валери. Она занимала весь третий этаж. До дома № 93 по соседней улице Лористон, где располагалась штаб-квартира так называемого французского гестапо, было несколько минут ходьбы.

Заведение посещали немецкие офицеры и коллаборационисты. В военном Париже, где многое выдавалось по карточкам, здесь благодаря черному рынку подавали икру и шампанское. Пиаф встречала там Анри Лафона — одного из руководителей французского гестапо, любовника ее знакомой. Судя по свидетельствам, ни его общество, ни общество немецких офицеров не заставляло певицу немедленно покидать комнату.

Из всего этого после августа 1944 года можно было составить превосходное обвинительное заключение.

Но можно было составить и другое. Однажды в 1942 году Пиаф вышла на сцену ABC. В первых рядах сидели немецкие офицеры. И перед ними она запела написанную ею песню Où sont-ils tous mes copains? — «Где же все мои товарищи?». Французский зал прекрасно понял, о каких товарищах идет речь, и пришел в восторг.

Такова была оккупационная жизнь Пиаф: немецкие офицеры, французский триколор, шампанское в борделе рядом с гестапо — и песня, смысл которой немцам едва ли мог особенно понравиться.

После освобождения Франции эти противоречия пришлось разбирать уже не биографам, а комиссии по чистке от коллаборационистов. И тут возникла история, которая позднее превратилась едва ли не в главную военную легенду Эдит Пиаф.

Утверждалось, что во время поездок в Германию она выступала перед французскими военнопленными в шталагах и фотографировалась вместе с ними. Снимки затем якобы доставляли во Францию, где по фотографиям изготавливали фальшивые документы. Во время следующей поездки документы привозили обратно, и пленники могли выдавать себя за музыкантов и технических работников из окружения певицы.

В наиболее известной версии таким способом Пиаф помогла бежать 118 французским пленным. 

История великолепна. Возможно, даже слишком великолепна. Ее рассказала после войны секретарь Пиаф Андре Бигар, связанная с Сопротивлением. Однако позднейшие биографы обратили внимание на странность: операция такого масштаба должна была оставить множество следов. Сто восемнадцать человек — это не один беглец, которого можно ночью переодеть, снабдить чужими документами и провести через дверь. Между тем независимых свидетельств, которые надежно подтверждали бы всю операцию именно в таком виде, обнаружено не было.

Поэтому сегодня осторожнее говорить не о доказанном спасении Пиаф 118 военнопленных, а о послевоенной версии, сыгравшей важную роль в ее оправдании.

Это, однако, вовсе не означает, что другая Пиаф — помогавшая преследуемым, — была выдумана целиком. Есть, например, история еврейского композитора Мишеля Эмера. Пиаф помогала ему еще до оккупации, а в 1940 году содействовала его возвращению во Францию и затем помогала укрыться от гестапо. После войны именно свидетельство Эмера стало одним из аргументов в ее пользу.

Был и Норбер Гланцберг. Он родился в Галиции в еврейской семье, вырос в Германии, после прихода нацистов к власти бежал во Францию, а после немецкой оккупации снова оказался в смертельной опасности. Пиаф была с ним близка и помогала ему. Впоследствии Гланцберга укрывали на юге Франции, в том числе в замке графини Лили Пастре, спасавшей преследуемых еврейских музыкантов и деятелей культуры.

Так что перед нами возникает картина гораздо менее удобная, чем привычная легенда. Пиаф действительно пела перед немцами. Действительно ездила в Германию. Действительно жила в месте, где постоянно встречались офицеры оккупационной армии и французские коллаборационисты. Но она же помогала людям, которым немецкая власть угрожала тюрьмой или смертью.

Одно другого не отменяет. Именно это после войны оказалось труднее всего объяснить.

Формально Пиаф была очищена от обвинений комитетом по чистке. Но административное оправдание и человеческая репутация — разные вещи. Еще в марте 1946 года французские военные власти обсуждали, может ли певица с таким прошлым достойно представлять французскую культуру за границей.

А 11 апреля того же года дело дошло до скандала. На концерте Пиаф в Саарбрюккене, который тогда входил во французскую оккупационную зону, появился военный губернатор Саара Жильбер Гранваль — еврей по происхождению и участник Сопротивления. Концерт закончился бурной публичной ссорой между ним и певицей. Власти изо всех сил постарались замять скандал. 

Следовательно, прекрасной легенды о том, что после освобождения Франции все немедленно узнали правду, Пиаф была оправдана и вопрос навсегда закрылся, тоже не получается. Вопрос не закрылся.

В одних кругах ее считали женщиной, помогавшей Сопротивлению. В других за ней продолжала тянуться репутация коллаборационистки. И, вероятно, обе стороны располагали фотографиями, свидетелями и воспоминаниями, которые казались им совершенно убедительными.

А затем произошло то, что история иногда позволяет себе вместо эпилога. Прошло несколько лет. Война закончилась, комиссии заседали, обвинения были предъявлены и сняты, немецкие офицеры исчезли из парижских мюзик-холлов, а Норбер Гланцберг написал мелодию для новой песни Эдит Пиаф. Слова принадлежали Анри Конте.

Песня называлась «Padam, padam…».

В ней прошлое само преследует героиню. Какая-то мелодия неотступно возвращается, стучит в памяти — padam, padam, padam — и приносит с собой прежние любви, прежние ошибки, прежнюю жизнь, от которой невозможно окончательно отделаться.

Трудно придумать более подходящую песню для Эдит Пиаф начала 1950-х. Не потому, разумеется, что Гланцберг писал ее как притчу об оккупации. Но искусство вообще редко спрашивает разрешения у своих создателей на последующие толкования.

За Пиаф тоже шло ее прошлое. Берлин. Бранденбургские ворота. Немецкие офицеры в первых рядах. Дом на улице Вильжюст. Анри Лафон. Мишель Эмер. Норбер Гланцберг. Андре Бигар. Таинственные фотографии французских пленных. Число 118, которое невозможно ни уверенно подтвердить, ни окончательно изгнать из биографии певицы.

Padam, padam…

Послевоенной Франции хотелось знать, кем была Эдит Пиаф в годы оккупации — героиней или коллаборационисткой. Вероятно, сама постановка вопроса была слишком удобной.

Она была великой певицей, которая хотела продолжать петь и потому находила общий язык с людьми, с которыми приличный француз после войны предпочитал никогда не быть знакомым. Она не отказалась от славы и благополучия ради героического подполья. Но при этом она помогала некоторым людям, для которых такая помощь могла означать жизнь.

Была ли легендарная операция со 118 пленными действительностью — мы не знаем. Зато знаем другое: простого ответа на вопрос о поведении Пиаф во время оккупации не существовало уже тогда.

Возможно, именно поэтому песня Гланцберга так странно подходит к ее биографии. Прошлое не является на суд по вызову историка. Оно просто однажды начинает звучать — сначала едва слышно, затем все громче.

Padam… Padam… Padam…

Ксаверий БЕЛЫЙ.