От русского собора до торговцев с тюками: как эмигранты из России покоряли страну самураев

В 1934 году Павел Муратов писал об этой маленькой русской Японии — всего несколько тысяч человек, рассеянных между Токио, Иокогамой и Кобе. Были среди них образованные изгнанники, нашедшие место в университетах и учреждениях, но были и совсем иные люди — вчерашние сибиряки и беженцы из Маньчжурии, ходившие по японским деревням с тюками материи за плечами. Потеряв Россию, они не перестали быть русскими и, занесенные судьбой на самый край Азии, устраивали жизнь с той тихой цепкостью, которая порой оказывается сильнее и революций, и границ, и самой разлуки с родиной. Об этом — его заметки в рижском журнале «Для вас».

Исключительно малым количеством иностранцев в Японии надо объяснить то обстоятельство, что русская «колония» в ней все же заметна, несмотря на свою очень малую, по сравнению с другими странами, численность. Кроме того, «колония» русская — учреждение, имеющее за собой известную историческую давность.

И до войны 1904–1905 гг., и до Великой войны довольно много русских бывало в Японии. Были постоянные представительства русских торговых предприятий. В конце прошлого века обычная стоянка русского флота сделала Нагасаки каким-то даже «русифицированным» городом. Говорят, следы этого остались и до сего дня. С русскими связано некоторое благополучие этого южного японского порта, и благополучие это к нему никогда более не вернулось.

С самого начала новой Японии появились в ней русские духовные просветители. И вот встает во весь свой немалый рост фигура весьма замечательного русского пастыря, архиепископа Николая, основоположника японского православия.

Архиепископ Николай появился на Японских островах еще во времена, можно сказать, для них средневековые, т. е. вскоре после середины XIX столетия. Подвиг его был нелегким и даже опасным. Говаривал он потом, что получил от тех времен привычку ходить, оглядываясь: как бы какой фанатический человек не всадил нож в спину. Однако, за исключением немногих фанатических людей, японцы оказались весьма терпимыми. Православная японская церковь могла создаться и даже процветать. Но, разумеется, не случилось бы этого, не будь во главе ее такая крупная и даже героическая архипастырская фигура…

С именем архиепископа Николая слилась в представлении японцев русская церковь. На Суругадайском холме в Токио стоит весьма внушительный соборный храм, блистающий своими крестами, видимыми даже с моря в заливе. Японские простолюдины называют этот храм «Никорай» (японцы смешивают буквы «л» и «р»). Когда землетрясение его почти разрушило, весь Суругадайский квартал горевал. А когда зазвонили колокола восстановленного православного собора, обрадовались не только православные японцы, но и буддисты, и синтоисты.

— «Никорай заговорил», — улыбались они друг другу, видя в этом знак того, что страшная беда миновала.

Заслуга восстановления собора принадлежит нынешнему митрополиту Сергию, который прибыл в Японию, еще успев застать в живых архиепископа Николая.

Митрополита Сергия многие упрекают в том, что он поддерживает «каноническую» связь с Москвой. Он объясняет это так, что японская митрополия имеет свои особенности, являясь лишь в очень малой степени митрополией русской эмиграции, а главным образом — митрополией местной и туземной. Местные и туземные православные люди так привыкли считать Москву отечеством своей церкви, что им чрезвычайно трудно объяснить, какие ужасные вещи произошли в этом смысле с Москвой, и не поколебать тем самым их веры.

С таким объяснением надо считаться, но тем не менее, разумеется, связь митрополита Сергия (хотя бы и только чисто каноническая) с Москвой вносит законное смущение в умы русской части его паствы. Сама жизнь, вероятно, заставит его в конце концов прийти к автокефалии. Иначе его положение может оказаться ложным в случае конфликта между Токио и советской Москвой.

И едва ли тут можно сослаться на пример архиепископа Николая, оставшегося со своей японской паствой даже в годы русско-японской войны! Времена были другие, да и государственный «нрав» императорского Петербурга был иной, чем «нрав» советской Москвы.

Прежде чем говорить о русском православном приходе в Токио, стоит сказать несколько слов о православии среди японцев.

Число православных японцев довольно велико: оно приближается, кажется, к ста тысячам человек. Но, разумеется, в стране с семьюдесятью миллионами населения эта величина малозаметная. Тем более что в огромном большинстве православные японцы — люди простые, малосостоятельные и мало имеющие веса в японской государственной и общественной жизни.

Ничего удивительного в этом нет. На Востоке миссионерская деятельность всегда привлекала в первую очередь тех, кто нуждался не только в пище духовной, но и в хлебе насущном, в самом житейском значении этого слова. Такова, можно сказать, традиция всяческого миссионерства. В свое время российское православие могло широко заниматься благотворительностью, и это привлекло к нему людей, которым пришлось в жизни «туго». Но вот обстоятельства изменились: церковь, оторванная от российской православной государственности, не только не может оказывать помощь, но сама нуждается в ней.

Тем более надо ценить теперь верность церкви со стороны многих православных японских семейств. И эти семейства выказали способность к жертвам, когда поднялся вопрос о восстановлении токийского православного собора. Опять-таки и это тем более трогательно, что, как уже сказано выше, японские православные люди в большинстве случаев люди простые и малоимущие.

В русской печати распространились фантастические сведения о том, будто бы известный генерал Садао Араки принадлежит к православным японцам, что даже именуется он «Саввой Даниловичем». Генерал Араки был во время войны при русской армии, и очень может быть, что офицеры в шутку называли его «Саввой Даниловичем» (генерала зовут Садао). Но не только генерал Араки принадлежит к весьма религиозно настроенным буддистам (секта Дзэн), а и самая мысль, что какой-то крупный современный японский государственный деятель может оказаться православным, свидетельствует о непонимании распространителями подобных слухов того скромного социального положения, которое характерно для японской православной среды.

Собор посещает также немалое число простых русских людей. Во время службы стоят в храме молящиеся, имеющие вид зажиточных русских крестьян, мелких торговцев, мещан русской провинции. Видны бороды, вышитые рубахи, даже высокие сапоги.

Откуда взялись эти люди?

Вот это, может быть, самая любопытная черта русской эмиграции в Японии: у нее есть свой «народ», не так уж многочисленный, но ведь и вся эмиграция весьма немногочисленна — пожалуй, не более двух с половиной тысяч человек во всех трех главных центрах, то есть в Токио, Иокогаме и Кобе.

Если вы спросите кого-нибудь, что делают эти люди «русского вида» в Японии, вам ответят, что они «отрезчики». Слово, нуждающееся в объяснении.

Это торговцы вразнос, и торгуют они тканями, материями в виде готовых «отрезов», то есть таких кусков, которые потребны на костюм японский или костюм европейский.

Сложив в тюк или в чемодан некоторое количество таких кусков, приобретенных за деньги или в кредит в японской столице, отправляются они в японскую деревню. Они отлично знают места, где появление их сулит им удачу. То какие-нибудь особые деревенские события, то скопление рабочих на каких-нибудь больших работах.

Рассказывают, например, что некоторые русские «отрезчики» торговали весьма успешно среди корейских рабочих, выписанных на земляные работы для постройки железной дороги.

Во всяком случае, дело у них явно «идет». Некоторые приобретают достаток, расширяют кредит, заводят лавки, где сидит жена или «бабушка» во время хозяйственных экскурсий главы семьи. Есть даже такие, которые обзавелись домами и небольшими вкладами в банках.

Японские торговцы в Токио относятся к русским «отрезчикам» очень хорошо и уважают их за удачу и находчивость. В деревне, очевидно, эти русские торговые люди умеют завоевать «клиентуру». Как они это делают, как они вообще объясняются — это их секрет!

Говорят, начало этому промыслу положили традиционные русские торговцы вразнос — татары. Об успехе татар прослышали русские. То по большей части сибиряки или жители востока России, в результате Гражданской войны продвинувшиеся до Тихого океана и в Маньчжурию.

Нелегко им пробраться из Маньчжурии в Японию. Но, очевидно, слух об удаче торгового дела вразнос прошел в известной среде, и вот все время наблюдается просачивание в Японию новых и новых «отрезчиков» из Маньчжурии и даже людей, сравнительно недавно вырвавшихся из Советской России.

Еще раз убеждаешься в том «великом торговом инстинкте» русского северного народного человека, о котором писал Ключевский. Еще раз оцениваешь русскую приспособляемость к жизни.

Что касается «интеллигентской» части русской эмиграции в Японии, то и она оказалась в общем довольно приспособленной к жизни. На Востоке все-таки всякий европейский образованный человек, что-то определенное при этом знающий, имеет некоторую ценность. Так же, как в Пекине и Тяньцзине, так же, как в Батавии и в Сан-Франциско, отдельные русские «служилые» люди нашли себе применение в Токио, Иокогаме и Кобе. Среди них есть люди, «устроенные» так хорошо, как это редко когда удается русским служилым людям в Европе.

Особое место среди русских занимают те, которые не обладают специальными знаниями, нужными для преуспевания в деловой жизни, но предметом специального своего знания избрали свой родной язык, при условии, конечно, общей образованности.

Вот это «специальное знание» охотно применили бы к жизни в Европе многие русские люди, если бы в нем была какая-либо потребность! Но за все эти годы ни в Германии, ни в Италии, ни во Франции, ни в Англии что-то не слышно о людях, зарабатывающих свой хлеб преподаванием русского языка.

Иное дело в Японии. Русский язык есть там некоторая «реальность». В конце концов, после английского языка, это язык не менее, а может быть, даже более распространенный, чем язык французский или немецкий.

Если несколько десятков русских занимаются преподаванием русского языка (иногда, впрочем, также попутно и других языков, как это делает один дипломат, профессорствующий в японской высшей школе в провинции), то это вполне объяснимо.

В военной среде изучение русского языка особенно популярно. Ведь не только в Высшей военной школе, то есть в Академии Генерального штаба, изучают русский язык, но преподается он даже в кадетском корпусе наряду с западноевропейскими языками.

Интерес к русскому языку в японской военной среде настолько велик, что у одного русского лектора брал специальные уроки чрезвычайно популярный в стране брат императора — принц Чичибу.

Павел Павлович Муратов (1881–1950) — один из крупнейших русских искусствоведов, писателей и эссеистов первой половины XX века, автор знаменитых «Образов Италии».