Лучшее время штатника: успешный американец грустит о Риге

Рижанин Яков Нейхаузен уехал в Америку в 1972–м. Накануне визита в СССР Ричарда Никсона его вызывали компетентные органы и попросили в считанные дни покинуть страну. С собой успел взять только личные вещи. Яков, а в Америке Джек, ставший там богатым человеком, не испытывает больших симпатий к социалистическому строю. Тем не менее он выпустил в Америке книгу на русском, в которой называет то время лучшим в жизни… «

Яков Нейхаузен жил на Сарканармияс, 50, — между Авоту и Суворова. Напротив, через дорогу, были окна Вии Артмане и Артура Димитерса.

— Друзья часто собирались внизу и звали: «Выходи», — вспоминает рассказчик. — Иногда в окне напротив можно было увидеть знаменитую актрису, которая махала мне. Мол, иди, друзья пришли. Хотя лично мы не были знакомы…

Друзья называли его Голливудом — за американскую улыбку. Но после 8–го класса Голливуд, учившийся в престижной 22–й средней школе, пошел не в вуз, а в вечернюю школу. И одновременно — работать.

— Хотелось самому зарабатывать. Отец всегда говорил: дипломом много не заработаешь — нужны руки. Руками я немало умел: чинил все дома, у друзей. Устроился на комбинат бытового обслуживания — в мастерскую по ремонту музыкальных инструментов, — продолжает рассказчик.

— Она находилась на Петра Стучки — между Сарканармияс и Революцияс. Скрипки, контрабасы, виолончели, аккордеоны… Приносили инструменты из оркестров, из колхозов — из Домов культуры, еврейские дети, обучавшиеся игре на скрипке…

Ремонтировать скрипки Якова обучал известный латвийский мастер Николай Дрейка. Вскоре ученик сам стал мастером. В 1966–м его фотографию как передовика производства опубликовала «Ригас Балсс». Платили сдельно. В среднем на руки выходило до 100 рублей. Бывали и халтурки.

Яков вспоминает эпизод, который юмористы вполне могли бы рассказывать со сцены. Однажды его вызвал бригадир — познакомил с пареньком, приехавшим из колхоза с разбитым аккордеоном: инструмент выпал из грузовика. Но парень очень хотел восстановить то, что, казалось, нужно выбрасывать. Это была память об отце, который прошел с ним войну.

Бригадир наказал, чтобы аккордеон подопечный чинил в свободное время — дома. А часть вознаграждения отдал ему.

— Работа предстояла немаленькая, и я назвал приличную по тем временам сумму — 80 рублей, — продолжает бывший рижанин. — Через месяц заказчик должен был приехать за инструментом…
Работа была закончена, созвонились. Но когда заказчик приехал на Сарканармияс, 50, оказалось: денег у него нет.

— Я привез продукты. Творог, масло, колбасу — сельские домашние вкусности, — неожиданно выдал он.

— Так это даже лучше, — обрадовалась мама Якова. — Несите все наверх!

Среди сельских гостинцев было и несколько бутылей самогону. Часть молодой мастер отнес бригадиру (тот оказался рад гостинцу больше денег), а одну бутыль оставил у себя дома.

— Мама вылила эту жидкость в какую–то емкость и поставила на плиту, на огонь. Добавила сахар. Через час получилась страшная гадость коричневого цвета. А у меня дома была пустая бутылка из–под виски, с красивыми этикетками, которую привез из Москвы. Жидкость я перелил туда и закрыл, — смеется рассказчик.

Когда к нему в очередной раз пришли друзья, поинтересовались: что за бутылка?

— Сами, что ли, не видите, — ответил Яков. — Виски.

Товарищи уломали открыть, и он согласился — но только по чуть–чуть.

— Дрянь была ужасная, сводило скулы. Однако друзья делали вид, что супер. А один, морщась, сказал: «Умеют же делать, гады!»…

Джек Нейхаузен честно рассказывает о преклонении перед Западом, когда даже любая дрянь в импортной упаковке считалась шиком. Им же с друзьями много не надо было: хотели модно одеваться, слушать западные пластинки, танцевать с красивыми девушками.

— Мы не были ни диссидентами, ни стилягами. Не хотели носить рубашки с обезьянами и иметь прическу молодого Элвиса. Мы хотели, чтобы у нас были аккуратные красивые прически, каплевидные темные очки типа тех, что носил ястреб–империалист, министр обороны США Роберт Макнамара. Поэтому с чьей–то легкой руки нас стали называть «штатники», — продолжает собеседник.

Но и бездельников среди его друзей не было. Кто–то учился, кто–то работал, а в свободное время собирались у друзей, в кафе.

— Пить кофе шли в «Ниццу», «Флору» или в кафе «Домс» на Домской площади. Вечером — в рестораны «Луна», «Рига», «Астория»… Успевали работать, учиться, музыку дома слушать и еще на тренировки ходить на стадион «Динамо» — в футбол гонять, — продолжает он.

Иногда ездили в Юрмалу. Недорого и вкусно поесть можно было в ресторане «Рубин» в Дубулты. Там была хорошая музыка, пела тогда начинающая Лайма Вайкуле. Проходили и в престижный «Лидо».

— Швейцаром там был человек с бородкой и усами, как у Николая II. Очереди были немаленькие. Швейцар выходил, озирал очередь и подзывал нас. Мы платили ему, конечно, за услугу — по рублю с носа. Но в ресторане денег нередко не хватало. Брали у официантов в долг. Те знали, что мы порядочные пуйки — обязательно вернем…

В «Лидо» бывали иностранные гости, а администрации тоже хотелось показать, что сюда приходит модная местная молодежь. Ребят не выпроваживали даже тогда, когда они подолгу сидели с одним кофе — подливали еще.

А где доставали модную одежду: у иностранцев?

— Никто из нас не хотел неприятностей, — продолжает свидетель Риги брежневской поры. — Одежду искали по комиссионкам. У многих рижан были родственники за границей, приходили посылки. Их содержимое сдавали в комиссионки. В городе хватало хороших — на Блауманя и Авоту, на Петра Стучки, на бульваре Падомью… В комиссионках долго ничего не висело. Но нас знали и оставляли модные вещи. Мы же благодарили, как могли. Сверху давали и три, и пять рублей…

Бывало, покупали у фарцовщиков. Но не у часов «Лайма», а в каком–нибудь условленном кафе, куда те приносили шмотки.

Что в мужской одежде считалось шиком?

— Рубашки модные с пуговичками на конце воротника. Стоили от 30 до 50 рублей. Пиджаки с узкими лацканами на трех пуговицах. Очень модным считался «клубняк» — двубортный блейзер с гербом слева, — вспоминает Яков…

Ваш автор — тоже из той эпохи. Мы тоже хотели модно одеваться и тоже покупали модные рубашки и джинсы у фарцы или в комиссионках. Тоже ходили с друзьями в кафе и рестораны. Но уезжать я никогда не собирался. И не только потому, что за границей не было близких родственников. По–другому воспитали. Я считал и считаю, что Родина — там, где ты родился. Как же можно без этих березок, без этого снега?

— У меня тоже была ностальгия, — не уходит от темы Яков. — Но не по березкам или клюкве, а по друзьям и родным, которые остались здесь. Ведь мне сказали в срочном порядке покинуть Советский Союз. Дома остался отец, брат, друзья… Мама умерла за год до отъезда — в этом смысле было легче. А в Америке друзья появились значительно позже…

Что касается Родины, то для него это прежде всего свобода. А из Риги далекой поры не только на Запад трудно было выехать — его даже в Польшу не пустили. Не мог и заработать, сколько хотел. Уравниловка — или нарушай закон: халтурь дома…

Джек Нейхаузен в Америке стал успешным, богатым человеком. Долгие годы работал в шоу–бизнесе, организовывал концерты по всему миру звезд первой величины: Тома Джонса, Майкла Джексона и других. А вот лучшими считает те годы, что прожил в Риге.

— Это была наша молодость. И это невозможно забыть, — говорит он.

Бывший рижанин не только написал отличную книгу о том времени — роскошный фолиант. С 2010–го каждый год приезжает в Ригу и собирает друзей — со всего мира. Тех, с кем они вместе когда–то слушали музыку на квартирах, пили кофе в «Ницце», «Флоре», танцевали с симпатичными девушками в «Астории», «Рубине» и «Лидо»…

Илья ДИМЕНШТЕЙН
Все фото — из архива Якова НЕЙХАУЗЕНА

Та самая мастерская на Петра Стучки. У входа — Яков.
Яков НЕЙХАУЗЕН (с голливудской улыбкой) среди друзей.
Музыканты «Лидо» — «штатники» — и знаменитый швейцар.
Улица Вальню в 1960–е.