И это была именно такая страна. Здесь мороз проверял человека крепче паспорта, золото обещало больше, чем давало, а между двумя русскими могли лежать тысяча миль снега, собачья упряжка и несколько лет молчания. Потомки старых колонистов, сахалинские беглецы, охотники, старатели и какой-нибудь бывший инженер, ставший дантистом и научившийся рвать эскимосам зубы пальцами, — все они жили по простому северному закону: пока есть мука, патроны и собаки, дорога продолжается. А когда где-нибудь среди английской речи вдруг прорывалось слишком твердое русское «р», выяснялось, что и на самом краю света еще можно встретить земляка.
Спрос на золото все еще велик, потому что этот металл остается до сих пор единственным мерилом ценности валюты. На нашем снимке слитки золота в глубине шахты взвешиваются и на маленьких тачках отправляются на поверхность земли.
О русских на Аляске говорить трудно. Мало их там, да и рассеяны они по безбрежному пространству этой дикой страны то в одиночку, то, в лучшем случае, парами. Общественной жизни — никакой. Да и откуда ей взяться? Большинство русских, живущих там, — элемент не пришлый, не выкинутый бурями революции на случайный берег, а крепкий, сжившийся с местными условиями и людьми, — потомки тех, которые пришли, когда Аляска была еще землей русской.
Откуда взяться общественности, когда нет интеллигенции? Большинство русских — люди простые: либо осколки колонистов, либо беглые каторжане с Сахалина, либо остатки того полка, который квартировал в Аляске еще во времена Николая Первого. Живут они главным образом охотой и рыболовством, изредка гоняясь за золотом, которое постоянно появляется то тут, то там и притягивает к себе «проспекторов».
Хуже всего живется рыболовам, труднее — проспекторам. За отсутствием спроса на местном рынке рыбаки вынуждены сдавать свой улов консервным фабрикам, а те платят мало, да еще требуют рыбу высшего качества. Часто бывает, что безжалостный приемщик выбирает из всей лодки 20–30 фунтов, а остальное предлагает либо выбросить в море, либо закопать.
«Проспекторы», по-нашему «старатели», бродят, как и в Сибири, с тазом и ртутью от моря до моря, от реки до реки, моют золото и либо богатеют, либо спиваются. Золотые времена лихорадки Клондайка прошли, лучшие заимки разобраны проспекторскими магнатами, и на них грохочут элеваторы и пыхтят мощные насосы. Поэтому тем, кто не хочет копаться в недомывках, приходится идти в самые дебри страны в надежде споткнуться о самородок; а такие прогулки часто кончаются смертью: от голода, от болезни, от зверя или пули завистливого конкурента.
С восходом солнца рыбаки отправляются в море, где они избирают «рыбного короля» — рыбака с наибольшим уловом.
Охотники живут так же, как и старатели: жизнью кочевой. Кто с собачьей упряжкой, кто просто на широких канадских лыжах, гоняются они за соболем и куницами от канадской границы до Берингова пролива.
Охотятся до тех пор, пока хватает продовольствия, пока голод не погонит к ближайшему поселенью, где есть «салун» с виски и покером и мука по доллару за фунт. Там, если не хватает терпения дождаться ярмарки, сбывают они пушнину, отводят душу в попойке, закупают порох и еду и уходят опять в леса, где зимой трещат сорокаградусные морозы, а летом заживо съедает ненасытная мошкара.
Из пришлых — их там очень мало — большинство доктора, работающие по контракту с американским правительством, и несколько землемеров. Они рассеяны по всей стране и редко сталкиваются друг с другом. Часто случается, что двое русских целый день идут одним и тем же путем за одной и той же упряжкой и говорят между собой по-английски. На Аляске нет обычая спрашивать человека, откуда он идет и куда направляется, и нужен случай, чтобы собеседник сам проговорился о том, кто он такой. Тогда внезапно вспыхивает радость, всплескивают руками и раздается изумленный возглас:
— Как — вы русский? Вот здорово-то! А мы по-английски стараемся, ха-ха!
Среди этих пришельцев особенно популярен некий инженер Ферганский, ныне дантист и охотник. Это настоящий селфмейдмен, не унывающий, предприимчивый и вечно смеющийся. Раньше он строил железную дорогу где-то в Туркестане, потом попал в лапы к большевикам, удрал, прошел чуть ли не всю Сибирь и оказался в Японии. Там он жил, по-видимому, плохо, потому что приехал в Сан-Франциско кочегаром и ночевал в парках.
Судьба сделала Ферганского портовым рабочим, и эта же судьба позаботилась, чтобы у рабочих болели зубы. Жизнь в Японии принесла Ферганскому пользу. Он научился там безболезненно выдергивать зубы, без всяких щипцов, просто пальцами. Это искусство Ферганский пустил в ход, чтобы заработать что-нибудь помимо жалованья, и через год стал портовой знаменитостью.
Однако эта популярность не спасла его от полиции. Бумаги его были не в порядке, и приходилось думать о Канаде. Ферганский нанялся матросом на маленький пароходик, шедший в Ванкувер, но удрать на берег не удалось. Инженер попал на Аляску.
Очутившись на берегу, с места в карьер начал дергать зубы у эскимосов. Дальше — больше: он забрался на крайний север, где даже не знают долларов, а расплачиваются шкурами или золотым песком.
Это было десять лет тому назад, а теперь Ферганского знают по всему побережью от Кетчикана до Нигалука. У него маленькая восьмитонная моторная шхуна, на которой шесть человек команды — все охотники и рыболовы, а он — их капитан. Он носит белую фуражку, ругается самыми отборными английскими словами, привык к холоду, солонине, северным штормам и водит свою скорлупу не хуже любого капитана дальнего плавания.
Летние месяцы он проводит на шхуне, объезжая побережье и дергая за меха зубы, а зимой уходит со своими моряками вглубь страны, где бьет зверье и занимается врачеванием, но уже за золото. Тамошние русские утверждают, что он связан со своими спутниками договором, по которому может разойтись с ними лишь через определенное количество лет, но что уже теперь у него крупное состояние, на которое он собирается купить ферму в Канаде.
Аляска — богатая страна, и жаль, что российское правительство отдало ее за такие пустяки, как восемь миллионов долларов, Соединенным Штатам. Не говоря уже о золоте, которым прославился Юкон, рыбные промыслы Аляски дают американскому правительству баснословные доходы. Сейчас на побережье день и ночь работают консервные фабрики, выбрасывающие на юг тысячи тонн консервов на много миллионов долларов.
Но наравне с дымящимися фабриками и электричеством дикая романтика Севера не исчезла на Аляске. Достаточно сделать несколько шагов с побережья, как встречаются города, живущие только торговым и трактирным промыслом. В них обыкновенно одна улица с деревянными дощатыми домами, увешанными вывесками, объявляющими о «салунах» или магазинах, в которых продается все, начиная от муки и кончая автомобильными свечами. У дверей этих домов зимой лежат собаки и груды мехов, а летом на скамейках болтают летчики, развозящие на гидропланах почту, больных и нуворишей.
Рядом с летчиком, пролетевшим тысячу миль, сидит со слезящимися от снега глазами траппер из канадского Клондайка, прошедший эту же тысячу миль на лыжах, а другой — из Земли Тысячи Паров, принесший диковинные камни и прошедший еще больше.
Все эти люди — крепкие герои Джека Лондона: все они одеты в одинаковые меховые костюмы, у всех заиндевелые бороды и острый взгляд.
Но если вы внимательно прислушаетесь, то нет-нет, а в каком-нибудь городе кто-нибудь произнесет «р» тверже, чем его собеседник, а «ти-эйч» — более похоже на «з», чем на фиту. Хлопайте такого спокойно по плечу и говорите:
— Здорово, земляк!
И он вам ответит, улыбаясь, по-русски:
— Здорово.
П. Г. Лапечский.
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.