«Если все будут трудиться, не хватит работы…» Летняя зарисовка 1936 года о том, что пора бы и отдохнуть

«Вот уже и радио изобрели, а счастья нет», — заметили когда-то Ильф и Петров. Сегодня эту фразу хочется обновить: вот уже изобрели интернет, соцсети, нейросети, бесконечную новостную ленту — а счастья по-прежнему не прибавилось. Кажется, мир существует только в режиме чрезвычайного происшествия: где-то война, где-то кризис, где-то очередной конец света, назначенный на ближайший понедельник.

Но, возможно, проблема не в том, что счастья нет, а в том, что его не показывают в новостях. Оно не умеет быть срочным. Оно не кричит заголовками, не требует немедленной реакции. Оно тихо живет где-то рядом — в саду, в запахе меда, в падающем яблоке, в кузнечиках, настраивающих вечерний оркестр. Именно об этом — удивительно современный текст Оливеретто, написанный летом  1936 года и опубликованный в рижской газете "Сегодня" - в тот момент, когда мир тоже стоял на пороге больших катастроф. И оказывается, что иногда лучший способ не потерять себя — не отвернуться от реальности, а вовремя оглянуться по сторонам.

"Вечером слушали радио. В Испании кровавая сумятица, где-то за морями в библейской стране еврей настораживается, завидев за углом араба, в Данциге...

Поужинали молча и разошлись спать, в смутном ожидании больших бед.

Утром, чуть спал туман, садовник открыл военные действия. Из сарайной пристройки, где хранились дрова, извлёк он ружьё. Бормоча колдовские заклинания против дроздов, очевидно взвинчивая военный темперамент, садовник с мрачным видом уселся у овражка на краю сада, поднял ружьё и нацелился в высокие купы ясеней и лип.

Серым дроздам, рябинникам, знающим толк в сладкой вишне — то ли по извращённости вкуса, то ли из-за отсутствия вишен — сильно полюбилась смородина. На военном совете решено было прекратить смородинные пиршества дроздов.

Прозвучали три выстрела, дрозды подняли страшный шум. Жертв не было. Долго все смотрели на тающий дымок.

Под вечер начались грабежи, очевидно под впечатлением испанских известий.

Тем летом в Испании началась Гражданская война.

Садовник с женой закрыли голову и лицо сетками и платками. Что-то собираются фехтовать на старости лет. Пошли к ульям. Садовница с помощью странного прибора создавала необычайный дым, так и валил клубами. Ага! Последнее слово военной техники — дымовая завеса.

Околпаченный пчелиный народ, задыхаясь в дыму, явно был страшно возбуждён, но ничего не мог поделать: садовник спокойно вытаскивал мёд. Пчёлы быстро прикинули в уме: пропало больше половины летних трудов. Вот она, человеческая справедливость!..

Гостя, от любопытства полезшего к ульям, ужалили две пчелы. Сморщившись, он глядел, как садовничья чета на носилках уносила добычу, всё ещё с опущенными забралами, как средневековые рыцари на турнире.

Мёдом и воском пропахли сени, кладовые, кухня, весь дом стал медовый.

Вечером, с угрюмой смиренностью ожидая, когда пробьёт час кровавого радио, разговаривали с молодыми петухами. Чего не спите, петухи? Подождите, скоро уснёте навеки, ножи уже отточены. Приближается воскресенье, три Анны именинницы.

Петухи клевали варёную картошку и лопотали что-то радостно-глупое, очевидно не понимая, что стоят перед убийцами. Ночью, однако, вся усадьба спала спокойно. Проснулся было хозяин от глухих выстрелов — оказалось, яблоки падают. От сухой погоды, от червей. Усиленно падают.

Paul Cézanne, Still Life With Apples, c. 1890.

Улыбнулся хозяин: как хорошо всё-таки в деревне, несмотря на жестокие бессмыслицы неспокойного мира. Какой невинный славный салют. Пусть с червяком, но яблоки всё же ароматные, оранжево-зелёные. Шрапнель с червяками отдадим свиньям, пусть полакомятся яблоками. Стреляйте!..

Два дня прошли в спокойствии и работе. Работали люди усадьбы, гость с книжкой сидел на камне посреди реки и поверх букв наблюдал за уклейками и пескарями в прозрачной воде.

Если все будут трудиться, не хватит работы.

Единственный случай за два дня, достойный внимания кровожадного хрониста, произошёл перед хлевом. Из гнезда ласточки выпал птенец. Словно из-под земли вырос кот Микель — и пропал ласточкин детёныш.

Скушать птицу кот всё же не соизволил. Не пищит, не хрустит, не трепыхается. Мягонькая, беспомощная жертва, ниже достоинства кота.

Дни проплывают, как ладьи облаков.

Усадьба прислушивается к радио спокойно. Наверно, где-то жизнь не сладка, но и там приходится убирать поля. Разве могут сравниться самые сенсационные известия откуда-то издалека с тем, что совершается у нас на глазах?

Недели две назад хозяин, обросший жёсткой бородой, похожий на комок мускулов и воли, тихий и крепкий, сказал, стоя в дверях клети:

— Не помню, когда это ещё так рано рожь косили... разве что в 1901 году.

И все стояли молчаливые, серьёзные и удивлённые. Над дверью висела двойчатка — два колоса на одном стебле, растение, так сказать, мифологическое, и должно оно принести счастье. Поля ржи, сотни тысяч колосьев, ложились под косой безропотно. Пчёлы позабыли о потерянном мёде. Царица пчёл махнула лапкой:

— А Бог с ними, с людьми. Хватит мёду на наш век. Захватим ещё гречиху, подоспеет вереск, немало разной цветочной пестроты.

Спокойно все делают своё дело.

Вот трутней только стали пчёлы беспокоить. А жалко им покидать даровую квартиру и готовый стол. Очень приуныли трутни, но, видим мы, выселят их. Пусть обратятся по своему радио за помощью к союзу насекомых.

Радио человеческое с превеликим трудом старается соперничать с нашим садовым оркестром. Пеночки, славки, мухоловки, коноплянки, крапивники свистят, чирикают отменно. А по вечерам настраивают скрипки кузнечики.

Даже маэстро, старого петуха, они слушают мало. И хорошо делают, потому что в струнных инструментах он разбирается плохо.

У него, как у тенора, одна любимая ария".