Был наконец в принципе решен вопрос о моем переводе в объединение «Магаданрыбпром» на должность первого помощника капитана дизель–электрохо
Штормовое предупреждение
«Оморячивание» неофита происходило на борту рыболовного сейнера «Панютино» в самое неспокойное, штормовое для Охотского моря время года. Капитан сейнера — тоже мой давний друг Николай Коваленко — отличался крутым нравом и страсть как не любил посторонних в своем хозяйстве. Ко мне это не относилось — за долгие годы работы на «морской» радиостанции мы с ним прошли не одну сотню миль сквозь льды и шторма. А вот моего спутника он встретил неприветливо. Впрочем недовольство капитана незнакомым «пассажиром» продолжалось недолго. Именно Саше поручил я вручить ему посылку жены, которую она передала своему водоплавающему супругу. А в посылке, помимо «огненной воды», были и маринованные подосиновики, и соленые огурчики, и варенье из колымской жимолости, что особенно обрадовало сурового морского волка. Коля был известным на флоте сладкоежкой. И сердце его оттаяло.
Тем более что наутро по прибытии на «Панютино» Саша Бухаркин до слез рассмешил Коваленко. После бессонной авральной ночи — экипаж отличился рекордным тралением — мы с Николаем в его каюте подкреплялись чайком, водочкой и грибами — в двери показалась обиженная физиономия моего напарника. На плече его болталось вафельное полотенце, в руке он держал зубную щетку. Всю ночь вновь испеченный морячок проспал на свободной койке в каюте вахтенного механика и теперь, видно, перешел к водным процедурам.
— Ну и порядочки у вас тут! — воскликнул Саша. — Бардак!
— Что случилось? — удивленно вздернул рыжеватые брови капитан. На борту его сейнера всегда были образцовый порядок и железная дисциплина, он просто не мог представить себе какое–то нарушение.
— Представляете, я забыл в умывальнике свою зубную щетку. Возвращаюсь, а ею чистит зубы какой–то моряк. «Ты что делаешь? — спросил я. — Верни щетку!» «Так это ваша? — удивился он. — А я думал — параходская!..» Черт знает что! У вас что — все здесь общее?
Мы с Николаем покатились со смеху.
— Ладно, — успокоил Сашу капитан, — не переживай. Все не все, но общего у экипажа много. Выкинь щетку за борт или отнеси в умывальник. Я тебе новую выдам. А сейчас прими рюмку да закуси чем бог послал. А после пойдем на экскурсию по кораблю…
Но на этот раз «экскурсия», увы, не состоялась. Со стороны Филиппин в район промысла стремительно надвигался жестокий шторм*. В штормовом предупреждении всем судам, находившимся в этом районе, предписывалось укрыться в безопасных местах. Для нас таковых поблизости не было, и капитан принял решение, обогнув мыс Лопатка, следовать на западное, океанское побережье полуострова.
Шторм между тем крепчал с каждой минутой. Позеленевшего от качки Сашу Бухаркина выворачивало наизнанку. Капитан на ходовом мостике взял управление судном в свои руки — вахтенный, третий штурман, был молод и неопытен. Я, вцепившись в леера, чтобы не смыло за борт, наблюдал за разгулом стихии. Шторм в считанные минуты взломал непрочный ледяной панцырь Охотского моря, и льдины наползали друг на друга с противным скрежетом. В сочетании с ревом ветра та еще музыка. Впрочем, все это меня мало интересовало. Я хотел есть.
Морскую болезнь каждый переносит по–своему. У меня, например, страшно повышается аппетит. Во время матросской службы на крейсере «Дзержинский» это, с одной стороны, было предметом шуток со стороны боевого расчета первой башни главного калибра, в котором я был расписан, а с другой — предметом зависти тех ребят, которых качка лишала возможности не только принимать пищу, но и двигаться, соображать. Так что «лишней» еды в штормовых условиях для таких обжор, как я, было в избытке.
Но камбуз на рыболовном сейнере работает строго по расписанию. Поразмыслив, я решил подлечиться от морской болезни продовольственны
Как он с ней разбирался, не знаю, об этом не было сказано ни слова. Когда он позвал меня к себе, в каюте было чисто. Правда, некоторое время он поглядывал на меня, подозрительно хмуря брови. Но спросить, видел ли я это позорище, так и не решился. Я предусмотрительн
В проливе сейнер швыряло с волны на волну, как пустую консервную банку. Так оно на самом деле и было — трюм пуст, ночной улов мы все–таки успели перегрузить на плавбазу. К полуночи вошли в тихую бухту, служившую пристанищем для какого–то подразделения ракетных катеров, и ошвартовались у пирса, где в суровом безмолвии стояли три боевые единицы этих быстроходных носителей смерти. Никто нам не препятствовал, никто нас не встречал. Видимо, наше появление было согласовано с флотским командованием.
К рассвету шторм утих, мы тем же путем вернулись в район лова, экипаж продолжил добычу минтая.
Крабовый ченч
Первое же траление принесло сюрприз — вместо минтая трал под завязку был набит камчатским крабом. Сюрприз заключался в том, что в этом районе крабов как таковых не могло быть по определению. Т. н. крабовые поля расположены севернее пятьдесят четвертой широты, где любой промысел рыбы категорически запрещен. Там работают только специальные суда — краболовы — по установленным квотам. Мы же вели добычу минтая значительно южнее, на традиционных «пастбищах» этого объекта промысла. Правда, крабу никто не объяснял, где он должен обитать, он не знает, что такое широта, и пасется там, где кормежки для него вдоволь. Хотя, возможно, крабовый косяк загнал сюда шторм? Кто знает… Так или иначе, но тонны морского деликатеса были вылиты в трюм и на палубу нашего сейнера.
Я взял трубку у Коваленко:
— Товарищ Мулява, вам не совестно? По вашему, корреспондент «Тихого океана» стоит всего лишь сотню какого–то паршивого гостинца? Не ожидал!
— Так ведь больше у этого хохла не выпросишь. Сами знаете, какой это куркуль…
Конечно, и без этих шутливых торгов капитан сейнера снабдил бы экипаж ледокола морским деликатесом, но таковы были законы жанра. Короче, простившись с Николаем и Сашей, я в пассажирской корзине перебрался на борт ледокола. Параллельно в грузовой корзине туда был переправлен ченч, крабов в ней было поболе центнера. И, издав прощальный гудок, ледокол Магаданского торгового порта «Ерофей Хабаров» двинулся в обратный путь.
Вместо эпилога
Не стану подробно описывать события, развернувшиеся на том давнем мероприятии. Скажу только, что идея провести семинары молодых литераторов Крайнего Севера в Ялте была не самой лучшей. Дети тундры, привыкшие к снегам, чувствовали себя здесь весьма неуютно. В начале марта ялтинская весна с каждым днем набирала силу, в парках цвели неведомые северянам цветы, пели птицы, которых они никогда доселе не слышали, в гранит берегов плескалось невыносимо синее море. Чужой и, возможно, враждебный мир.
В ялтинском Доме творчества писателей, где проходили семинары, в соседнем со мной номере обитал молодой поэт, кажется, нивх. По ночам он изводил меня, не давал заснуть, бренча на своей национальной балалайке и напевая дурным от вина голосом одну и ту же тоскливую песню. Единственной отрадой для участников этого съезда была неограниченная возможность приобретать спиртное, что многие из них и делали в ущерб творческой учебе. На северных территориях «огненную воду» в те времена коренным жителям продавали лишь по большим праздникам. И, боже, как они радовались, когда в разгар субтропической весны на Ялту внезапно обрушился небывалый снегопад!..
По Дому творчества с утра до вечера важно дефилировал, изображая из себя классика, «сын коммуниста, председателя колхоза, внук шамана» мансийский поэт Юван Шесталов. Незадолго перед этим он получил Госпремию РСФСР за «Языческую поэму», которую, кроме автора, по–моему до конца никто не прочел. Я пытался — едва не помер от скуки. Но придворная критика поспешила окрестить Ювана мансийским Лонгфелло и вознести его труд до уровня «Песни о Гайавате». Завидев «классика», мы, руководители семинаров, прятались по углам — надоело слушать о том, как он талантлив. А ни о чем ином Шесталов говорить не умел.
В моем семинаре на фоне других участников выделялись эвенкийский поэт Николай Оёгир и нанайская поэтесса Анна Ходжер, переводами их стихов я вскоре занялся вплотную. К тому времени в моем переводе вышли в свет книги эскимосских поэтов Зои Ненлюмкиной и Юрия Анко, чукотской поэтессы Антонины Кымытваль. Но их творчество отражало культуру народностей, живших на территории Магаданской области, у меня, как у журналиста, была возможность приобщиться к этой культуре, которой я воспользовался в полной мере. Что помогало мне переводить как можно ближе к оригиналам.
Николай Оёгир жил далеко от Магадана, на севере Красноярского края. Анна Ходжер — значительно ближе, в Нанайском районе Хабаровского края. 1 601 км по прямой от Магадана до Хабаровска — это два с половиной часа полета, 200 км хоть по Амуру, хоть по шоссе вдоль Амура до села Троицкое — административног
Проверка моей благонадежности затягивалась. Видимо, давали о себе знать некоторые сложности в моих отношениях с харьковским КГБ. Но ведь уже десять лет минуло!
Так или иначе, но я пока что продолжал работу на радиостанции. А Хабаровский край входил в зону ее ответственности. И, согласовав командировку с главным редактором Вадимом Тураевым, я отправился в гости к нанайцам. Это была незабываемая экспедиция. Но о ней как–нибудь в другой раз.
* Жестокий шторм. По шкале Бофорта, это ветер в 11 баллов и скоростью 25 м/сек. (примерно 50,5 морской мили в час).
Александр ЧЕРЕВЧЕНКО.
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.