Жизнелюб Ландау: мне всегда все удавалось

— По пути в регистратуру мы увидели такую сцену, — вспоминал один из отдыхающих, минчанин Борис Михайлов. — Двое подвыпивших парней пристают к немыслимо худому, непрезентабельно одетому мужчине с шапкой всклокоченных седых волос. Еле держась на ногах, они пытаются сорвать с лацкана его пиджака золотую звезду Героя Труда. Мы, естественно, вступились.

— Чего они к вам пристали? — спросил я незнакомца после того, как пьяницы ретировались.

— Понятия не имею. Очевидно, хотели установить справедливость. Уж больно мой внешний вид не соответствует их представлениям о героях.

Действительно, одет незнакомец был весьма простецки: воротник клетчатой рубашки поверх пиджака, мятые, давно не знавшие утюга брюки, дешевые туфли–сандалии.

— Лев Давыдович, — представился он, с улыбкой протянув руку. — Можно просто Лев. А еще лучше — Дау. Так меня все зовут.

В санатории «Белоруссия» летом лечились главным образом пожилые люди, в основном гипертоники. Молодежь, естественно, предпочитала крымское побережье. Однако в тот год в Юрмале подобралась и небольшая молодежная компания. Ландау настолько органично вошел в нее, что никто не обращал внимания на его возраст. В 1961–м ему шел 54–й год, но это был человек, казалось бы, неподвластный времени. Энергичный, веселый. Ему была присуща какая–то безотчетная радость жизни.

Когда он встретился после ужина со «спасителями», с ходу предложил: «А не сходить ли нам сегодня куда–нибудь в ресторанчик?»

В ту пору самым модным считался «Лидо» в Майори. По вечерам там шла концертная программа, что в те времена было редкостью. Туда и отправились. Пешком, а это километров пять.

Ландау шел быстро, стремительно. Всю дорогу рассказывал какие–то забавные истории. Сообщил, между прочим, что любит веселую, дружную компанию и не терпит зануд. Он даже всех их поделил на несколько классов. Были там «моралинники», выделяющие «продукт» морали — моралин, и «постники» — вечно расхаживающие с постным, чем–то недовольным видом.

Степенный швейцар поначалу заявил, что в ресторане свободных мест нет, но, увидев на лацкане пиджака Ландау золотую звезду, извинился и сообщил, что постарается что–нибудь сделать. В конце концов нашелся столик неподалеку от эстрады, где под потолком медленно вращался зеркальный шар. Компания заказала вино и фрукты, чем, конечно, сразу огорчила официанта: дохода не жди.

Заиграл оркестр. Появились первые танцующие пары. Дау танцевать не стал, он принялся сочинять истории о тех, кто танцует, проявляя при этом завидную наблюдательность.

Вскоре это занятие ему надоело. Вместе с ними из санатория пришли две симпатичные девушки. На них он и переключил свое внимание.

— Обожаю красивых женщин, — сказал Дау. И тут же стал декламировать стихи:

«Кто объяснит, что значит красота, —

Грудь полная, иль стройный гибкий стан,

Или большие очи? Но порой

Все это не зовем мы красотой.

Уста без слов любить никто не мог;

Взор без огня — без запаха цветок!»

— Чьи стихи? — спросил Дау. Правильно никто не ответил. Пришлось это сделать ему самому. — Лермонтова. Его юношеская лирика. Это один из самых любимых моих поэтов. А теперь посмотрите, как много в этом зале людей со взором без огня. Человек по своей природе ленив и часто даже пальцем о палец не ударит ради любви. Видите, сколько здесь лентяев? Они совершенно равнодушны к женщинам, а ведь в мире нет ничего прекраснее любви.

На эстраду вышла какая–то безголосая певица. Песни ее были на редкость тусклые, невыразительные.

— Вряд ли эта женщина кого–то зажжет, — сказал Дау. — По–моему, нам пора домой.

По дороге в санаторий он стал рассказывать о том, с каким блеском изобретательности и остроумия проходили семинары у знаменитого датского физика Нильса Бора. Ему довелось бывать на них в начале 30–х годов. Эти семинары, или коллоквиумы, а проще говоря,  встречи единомышленников, устраивались обычно зимой на каком–нибудь курорте, пустующем в это время года. Молодые, жизнерадостные энтузиасты съезжались туда из разных стран Европы подискутировать, а вернее, как сказал Ландау, «потрепаться». Основное правило — никакой серьезности. Любая, самая сложная проблема должна быть сформулирована в юмористическом тоне, чтобы вызвать дискуссию.

Ландау не любил одиночества. Если отправлялся на прогулку, ему был необходим попутчик. Не раз в этой роли оказывался тот самый спаситель — Михайлов. Чаще всего ходили к маяку, который стоял у устья Лиелупе. Ландау во время прогулки нередко принимался читать стихи. Читал монотонно, нараспев, как читают поэты. Под ласковый, чуть слышный шорох волн звучали строки баллады Жуковского:

«До рассвета поднявшись, коня оседлал

Знаменитый Смальгольмский барон;

И без отдыха гнал, меж утесов и скал,

Он коня, торопясь в Бротестон».

Что касается советских поэтов, то когда зашла об этом речь, он сказал: «Знаете, я старый «симонист» — поклонник Константина Симонова. В годы войны его поэзия была мне ближе всего, он хорошо понял душу народа».

Как–то он сказал, что любит театр, но только если на сцене происходит реальное действие. Не терпит балет, а уж тем более бессмысленна, по его мнению, опера.

1961–й, как известно, был годом выдающихся успехов советских ученых в освоении космического пространства. В апреле состоялся полет Юрия Гагарина, а в августе в космос отправился второй космонавт — Герман Титов. Внимательно прослушав сообщение об этом, Ландау стал его комментировать. Он сказал, что уже этот полет позволит вплотную приблизиться к стартам на Луну. Такое тогда всем казалось фантастикой, но Дау говорил об этом страстно и убедительно.

…Август в тот год даже для Прибалтики выдался на редкость дождливым. В прогнивших от старости домиках было сыро и холодно, купаться в море могли только люди закаленные. Ландау к таким не принадлежал и в конце концов затосковал, позвонил в Москву, попросил в Академии наук путевку на юг. И вот уже бежит он навстречу спасителям радостный, складывает, как мусульманин, ладони на груди, а потом разводит руки в стороны и машет ими, словно птица: «А я завтра улечу, как птичка… А я завтра улечу, как птичка», — повторяет он без конца, радуясь словно ребенок.

Наутро он уехал, пробыв в «Белоруссии» три недели. А 4 месяца спустя, в январе 1962 года, из Москвы пришло известие о том, что, направляясь к ученикам в Дубну, Ландау тяжело пострадал в автокатастрофе. На скользкой от гололедицы дороге водитель «волги», в которой он ехал, не справился с управлением, и в машину врезался грузовик. Весь его страшной силы удар пришелся на Дау. Он получил многочисленные ушибы мозга, рану в лобно–височной области, перелом свода и основания черепа. Была сдавлена грудная клетка, оказалось повреждено легкое, сломано семь ребер, переломан таз.

Медики трижды возвращали его к жизни, но смерть отступать не хотела. У Ландау начался отек мозга и всего тела. Но врачи узнали, что в Лондоне и Праге есть препарат, который иногда спасает больных с тяжелыми травмами. Об этом сообщили академику Капице, и он незамедлительно послал телеграммы физикам: англичанину Блеккету, французу Бикару и датчанину Бору. Нужное лекарство отыскали в Лондоне, но физики опаздывали к рейсовому самолету в Москву. Когда в аэропорту узнали, о чем идет речь, самолет задержали на целый час…

Осенью 1962 года Ландау застала в больнице большая награда. Он получил Нобелевскую премию по физике. Нобелевскому комитету впервые пришлось нарушить традиции и вручить премию не в Стокгольме, а в Москве, в стенах больницы…

После той страшной аварии он прожил еще шесть с лишним лет. Научился ходить, отметил свое 60–летие. Получил Ленинскую премию за создание многотомного, поистине энциклопедического курса теоретической физики. Но болезнь не отступала. Пришлось срочно делать операцию. Первые три дня все шло хорошо, появилась надежда на выздоровление, однако потом поднялась температура, стало сдавать сердце. 1 апреля 1968 года Лев Давыдович Ландау умер. Последние слова его были: «Я неплохо прожил жизнь. Мне всегда все удавалось».

13 августа 2015. №32