«Жду, когда закончится телевидение, оно калечит психику людей»: Андрей Макаревич

— Когда последний раз отменяли ваш концерт по звонку сверху?

— Год точно прошел. Может быть, полтора, может, два, я как-то не считал. Но меня перестали дергать, жить стало спокойнее.

— С чем вы это связываете?

— Я стараюсь не думать о вещах, которые от меня не зависят. Мне просто приятнее жить, как любому человеку, когда ему не мешают заниматься любимым делом. Всю жизнь хотел только этого,

мне помогать не надо — главное, чтобы не мешали. Я не получаю кайфа от борьбы с властью.

Я вообще не спортсмен, мне это неинтересно.

— Как же вы стали главным протестным музыкантом, лицом оппозиции?

— Да я не знаю, кто меня назначил. В жизни «Машины времени» это периодически происходило. Нас все время назначали. Причем то с одной стороны, то с другой. В самом начале нашего существования мы были самая антисоветская группа, хотя это далеко не так — нам было плевать на политику. Но знаете, это очень удобно: выбрать кого-то заметного, яркого, выделяющегося из толпы, навесить на него ярлык — и пусть все смотрят, как этого заметного мудохают.

Потом наступили 1980-е годы, мы попали в Росконцерт. Тут уже наши фаны истерически нас заклеймили продавшимися, хотя непонятно, кому и зачем, потому что ничего в нашем творчестве не изменилось, мы продолжали свои песни играть, а не песни Пахмутовой. Прошло несколько лет — все группы попали в Росконцерт, и никто их уже продавшимися не считал. То есть маркер какой-то, с «Машиной времени» вечно что-то не так.

— В последние годы власть сама спровоцировала вас встать на сторону оппозиции. Если бы не травля после концерта в Славянске, не фильм НТВ, вы спокойно занимались бы музыкой и молчали?

— Молчать я, собственно, не собирался, но я же не единственный, кто говорит о проблемах страны. А травили именно меня. Я подозреваю, из-за чего это произошло. Когда я вернулся из Славянска, мне позвонил один большой начальник центрального канала, мой товарищ, сказал: «Совсем с ума сошел? Ну ладно поехал с концертом в Славянск, но зачем надо было танцевать вокруг горящего чучела Путина?» Я говорю: «Вы что, с ума сошли, что ли? » Он: «Приезжай, я тебе покажу. Это было вчера в новостях «России-24». Я приезжаю, а он мне показывает нарезку: Славянск, пушки стреляют, дети плачут, Макаревич выходит из машины, горит какое-то чучело, вокруг водят хоровод дети, а с ними какой-то толстый седой дядька в темных очках. Кадр длится ну секунду, меньше. Я говорю: «Это что, я? » Он внимательно посмотрел: «Нет, не ты. Но даже мне показалось, что это ты». Думаю, что еще кому-то показалось, что это я.

— То есть случайность?

— Нет, подстава. Тот, кто монтировал видео, прекрасно понимал, что это не я. Но глупо мне было бежать куда-то, неизвестно куда, и кричать: «Это не я! Это не я!» Хотя, разумеется, мне бы в голову не пришло плясать вокруг костров.

— Вы сталкивались с цензурой в разных ее проявлениях. Когда-то были «литовки» (так называлась цензура текстов. — Ред.) в рок-клубе, потом наступила полная свобода, опять цензура и бойкот. А что сейчас?

— В советские годы было абсолютно ясно, что нельзя — всё, и даже никто не спрашивал почему. Просто нельзя, с ума сошли, что ли? Мы выступали, да. Но, например, афиши не могли напечатать годами. Нам говорили: «Зачем? На вас и так народ ломится». Я объяснял: «Афиша — не для того, чтобы люди пришли, это статусная вещь». — «Ну, давайте не будем дразнить гусей», — отвечали мне. Росконцерт даже в советские годы был абсолютно коммерческой организацией, её сотрудники зарабатывали деньги, у них был план, у них были премии. На эти деньги Министерство культуры кормилось, Управление культуры кормилось. Им, конечно, нужны были такие артисты, которые собирают стадионы. Ради денег они готовы были терпеть то, что им по башке за нас периодически давали. Когда пришла перестройка, все рухнуло. И тогда было совершенно замечательно.

Сегодня я не ощущаю никакой цензуры. Что касается литературной работы какой-то, там цензуры просто нет. С другой стороны, я политики-то, в общем, и не касаюсь. А что касается песен — на радиостанциях у нас полная свобода, и если уж нас хотят транслировать, то неважно, на какие темы мы поем. Не все радиостанции просто считают, что мы их формат («любимое» мое слово!), — ну, им виднее. А на телевидении… Сейчас какая-то странная штука происходит: кто-то приглашает, кто-то продолжает игнорировать. Я думаю, у каждого своя внутренняя цензура. Вряд ли насчет нас сейчас существует какое-то указание, просто некоторые не хотят его получить задним числом, вот и все.

— Вы писали, что вплоть до самой перестройки не верили, что СССР когда-нибудь распадется.

— Абсолютно. Это была незыблемая вещь. Мы не видели ничего другого, и степень свободы народом определялась по тому, водка стала дороже или дешевле.

— У нынешней молодежи нет такого же ощущения? 20-летние не представляют другой власти в России…

— То поколение, которое сейчас растет, совершенно другое. Оно не понимает, что такое невыездной, например. Но оказалось, что, как говорится, виза есть, а счастья нет… Остался цинизм, осталось раболепие, умение жить двойной жизнью. Я думаю, что оно у нас у всех сидит в позвоночнике, и так глубоко, что не знаю, как эту болезнь лечить. Наверное, какие-то перемены, настоящие изменения будут происходить, но медленнее, чем нам хотелось бы.

— Вы говорили, что СССР распался благодаря «Битлз», благодаря рок-н-роллу, музыке свободы. А что сейчас может повлиять на людей?

— Я не вижу того, что может повлиять.

Музыка точно сейчас не может совершить переворот, потому что человечество за последние 70 лет музыки немножко переело.
Оно должно выдохнуть. Не бывает такого, в истории человечества не было, чтобы так долго преобладал какой-то один жанр в искусстве. Значит, к сожалению, это будет не музыка. Она все-таки предполагает достаточно мирный переход от одной формации к другой. А вот, например, ухудшение жизни мирный переход уже не очень предполагает. Мне бы этого страшно не хотелось. Я не хочу быть свидетелем революции, мне она неинтересна.

— Но существуют же какие-то тонкие материи, способные зацепить человека и повести за собой?

— Я жду, когда закончится телевидение, потому что у нас оно стало просто чудовищным. Я не предполагал, что когда-нибудь в жизни такое увижу. И это очень вредно, страшно вредно, телевизионщики просто калечат слабую психику людей.

Очень плохо влияет на человека агрессивная виртуальная среда. Она стремительно развивается, ищет новые пути проникновения в сознание и подсознание. Загородиться от нее невозможно, потому что без нее выпадаешь из жизни. Эта среда очень ловко делает себя незаменимой в каких-то вещах, но вместе с незаменимостью пролезает и все остальное, ненужное и вредное.

А из хорошего… думаю, что у каждого человека свои какие-то отдушины. На меня по-прежнему музыка влияет очень хорошо, путешествия и дикая природа воздействуют потрясающе, притом что дикой природы остается меньше и меньше, а путешествия удаются реже и реже.

Беседовала Мария Лащева, «Новая газета».