Толстой — это глыба! Но литература перестала быть центром Вселенной

Толстой умер на руках латыша

Классик «митьковского» движения Дмитрий Владимирович Шагин поздоровался с рижанами традиционно: «Дорогие сестренки и братки!» И представил недавно вышедшую книжку «Русская литература. Шли годы…», напечатанную в Иркутске. Текст — Анатолия Лядова, с портретами кисти Шагина. На конкурсе в Перми ее признали лучшей в РФ — обошла даже тезку, Дмитрия Быкова.

— У нас была выставка в городе Боровичи Новгородской области, куда даже немцы во время войны не смогли дойти — такие там леса. Хотели там построить бюст композитора Анатолия Константиновича Лядова, отдыхавшего в Боровичах. Но не срослось. В перестройку его бомжи похитили, думали, что из цветного металла. А сейчас начальство не позволило, потому что очень похож на Ленина.

«Умер Лядов во время начала распада великой империи в 1914 году», — вздыхает Шагин. Но накануне смог из своих писем составить книгу про русскую литературу в имении на реке Мста, которая выведена Шишковым в эпическом романе «Угрюм–река». «Искусство — это Бог», — пишет Лядов, автор симфонической поэмы «Кикимора», отрицающий Толстого.

— Благодаря книжке попал я и к Толстому. В Ясной Поляне есть выставочный зал, где подарил директору свою книжку и проникся Львом Николаевичем. Так там все и осталось, когда он ушел к мужикам. Потому что Софья Андреевна все законсервировала, и в революцию сохранилось, немцы только штыком диван проткнули. Так что Толстой — это глыба!

На дискуссии вспомнили, что Толстой умер фактически на латышских руках — начальником его последнего пристанища, станции Астапово, был господин Озолин.

— Творчество — это такой краник, — говорит Шагин. — Открывается где–то вверху, а может и закрыться. Сын Симонова мне рассказывал: когда была кампания травли Пастернака, подошел к нему в Литинституте один его самый талантливый ученик, молодой парень, спросил: «Борис Леонидович, меня заставляют, что делать?» «Ну, ладно, я разрешаю». Но после этого — оп! — ни одной строчки. Так что писательство — это такая загадка!

Литература перестала быть центром Вселенной

Основатель легендарной рок–группы «Санкт–Петербург» Владимир Ольгердович Рекшан, как его характеризовал Шагин, — «корневой митек и сам по себе знаменитость». «Ты — молодой писатель!» — говорит отец «митьков» про его документальный роман «Кайф навсегда» о первых рокерах СССР.

— На самом деле она такая красивая, что и продавать жалко, — крутит в руках еще запечатанный в пластик томик с предисловием Бориса Гребенщикова. Впервые «Кайф» вышел в марте 1988 года в журнале «Нева» тиражом 550 000 экземпляров.

— У меня в тексте было единственное слово «бля». Цензор сказал: убрать! Я карандашиком стер. Сейчас вот надпись: «Содержит нецензурную брань». Я еще долго вспоминал — где же она у меня там?!
«Кайф» был прочитан всей страной. В какую глухую деревню ни приеду, говорят: «Читали вашу книгу».

Даже батюшка, восстанавливающий дом родителей в глуши! С одной стороны, это трагикомично, с другой — за что боролись… Я лично три дня пил с латышом, типографским работником, пел ему латышские песни, чтобы за свои деньги напечатать «Кайф» и поставить от фонаря цену 6,90 руб. Общий тираж двух изданий был 62 тысячи.

Но это не было дебютом! За самую–самую первую книжку в «Советском писателе» абсолютно неизвестный Рекшан получил гонорар 5 500 рублей. За такие деньги в 1987 году можно было купить «запорожец». Но когда Владимир попал на семинар молодых авторов, его разнесли в пух и прах.

— Звездой там был один поэт из Горького. Вечно пьяный, его девушки носили на руках. Но один листок из его стихов я сохранил и сделал из него песню. Записал: «Слова народные». И вот через много лет приезжаю уже в Нижний Новгород, пою эту песню, а в конце организаторы заводят старенького человечка, и он мне говорит: «Я больше не пил…» И такая слеза протекает у него по щеке.

— Четверть века назад судьба писателя, поэта была в центре внимания, — констатирует Рекшан. — Сейчас — на обочине бытия. Это просто факт, его надо принимать. Я получал не одну премию — «Нацбест», «Пен–клуб». Но когда процесса нет, а только навороченные московские премии вроде «Большой книги»… Важно, есть ли отклик у читателей?

Самое сложное в литературе, считает В. Рекшан, — это описание интимных отношений в литературе: «Это для меня как лакмусова бумажка. Если смог, то ты мастер!»

Владимир Ольгердович иногда посещает латышские мероприятия в России. Ему понравился художественный фильм «Команда мечты» про то, как сборная Латвии выиграла чемпионат мира в 1935 году. «Спросил у режиссера: а когда следующий кубок ожидаете?» — иронично вспомнил Рекшан. Вообще же латышская диаспора в РФ больше отмечает разные годовщины репрессий — жаль…

— Были разные империи — Римская, Британская, советская. Имперскость позволяла знакомиться с переводами армянских писателей на латышский — через русский. Александр Чак переводился на русский. С распадом все эти фрагменты существуют отдельно. Конечно, плохо знают у нас латышскую культуру. Россия — такая большая страна, а все в центре…

Книга как детокс

Рижский художник и писатель Вадим Эгилович Верник кем только по жизни не был. В частном рижском вузе в конце 90–х основывал факультет международных культурных связей; работал на стройке в Англии («мне там дали по морде»); был главным суфием Латвии и жил в православном монастыре; учился мозаике в Голландии… «Я всегда на волне», — говорит он.

За свой дебютный роман «Горлица» сейчас номинирован на престижную Царскосельскую премию. Его текст, также иллюстрированный оригинальными мозаичными работами, характеризуется как мелодрама. С элементами эротики! Настолько, что рижская книжная сеть отказалась «Горлицу» продавать. «Тогда надо и Библию привлекать за оскорбление чувств», — оппонирует Шагин.

— Мне приятны отзывы о моей книге, слава богу, что команда из Питера приехала, — говорит Вадим. — Замысел, конечно, был гораздо более кудрявым. Книга многослойна. Она у меня изначально была «собрана» в голове, оставалось только текст набрать. И оказалось, что это такой процесс! Круче мозаики, я даже забывал поесть. Это состояние, если не пережил, трудно передать.

В предисловии к «Горлице» Верник благодарит героев своего прошлого, с которыми он вновь прошел свой путь, встретил любовь. «Произошла детоксикация жизненного пространства. Человек, имеющий ум, не найдет в этой книге ничего плохого. Она, напротив, должна его очищать. Мне понравился один отзыв: «Горлица» — тест на человеческую состоятельность. Необходимо проделать работу! Здесь описан процесс человеческой инициации. Когда герои сжигают деревянный сортир — они уничтожают собственные низы. Происходит становление либидо, жизненной человеческой силы, что есть главное на Земле!»

«Завари горячего ароматного чая», — советует Верник читателям, которые никогда не вернутся прежними из повествования о первой любви. «Большое событие, что в Москве и Питере узнали, что есть такой рижский писатель — Верник!»

— Название книги я узнал во сне. Кто–то мне его рано утром сказал. Видимо, я по молодости не мог такого написать, следовало достичь определенного возраста, — говорит 49–летний Вадим. — Может, я и останусь писателем одной книги.

Николай КАБАНОВ.