«Сверху идут распоряжения, вбивающие клин между латышами и меньшинствами»: доклад депутата, 1932 год

В латвийской прессе 1930-х годов можно встретить вещи, которые сегодня звучат как актуальные новости. Русский депутат публично убеждает, что латышское крестьянство не заражено шовинизмом и что будущее страны — в союзе латышских и русских крестьян. А буквально на соседней странице полиция запрещает исполнение финала увертюры Чайковского «1812 год», опасаясь, что слушатели встанут при звуках царского гимна. Две публикации в рижской газете "Сегодня" от 3 августа 1932 года — два небольших эпизода из жизни довоенной Латвии, где повседневность, политика и национальный вопрос переплетались как и сегодня.

Латышское крестьянство не шовинистично (Доклад деп. И. А. Каллистратова в Вышковской волости).

По приглашению местных крестьян, 31 июля в деревне Новосельцы Вышковской волости деп. М. А. Каллистратов выступил с пространным докладом о текущем моменте. На собрании, помимо русских, присутствовало и большое число латышских крестьян.

— Сейчас, — говорил М. А. Каллистратов, — мы переживаем пору, какой еще никогда не было в Латвии. Страна страдает от тяжелого кризиса, охватившего и город, и деревню. Нужда царит буквально в каждой избе. Одна безработица чего только стоит. К этому надо присоединить множество специально крестьянских бед — дешевизну продуктов, непомерную разницу в ценах между фабрикатами и деревенскими продуктами, огромную задолженность крестьянства и т. д. В довершение этого сверху идут распоряжения, вбивающие клин между латышами и меньшинствами. Как из рога изобилия сыплются законы и циркуляры, осложняющие межнациональные отношения в стране. Что же в среде русского населения, — задается докладчик вопросом, — должен вызывать этот курс политики?

М. А. Каллистратов считает исторически доказанным, что в той семье, где есть родные дети и пасынки, мало шансов на преуспевание. Притеснения, ограничения в правах и вообще разного рода ущемления не способствуют спокойной, продуктивной работе.

— При всем том, — восклицает М. А. Каллистратов, — русское население не должно отчаиваться.

По наблюдениям докладчика, на местах не чувствуется розни между латышами и меньшинствами. Нет в особенности этой розни в деревне, где крестьянство хочет лишь спокойной жизни и где всяческие призывы к зоологической нетерпимости не находят и не найдут благодатной почвы. В этом, по мнению оратора, залог того, что угнетательная политика не совьет прочного гнезда в крестьянской Латвии.

В испытании, выпавшем сейчас на долю меньшинств, М. А. Каллистратов видит для русского населения указание на необходимость возможно более тесной спайки между собой и сближения с латышским крестьянством. Тесным единением латышского и русского крестьянства возможно будет дать отпор шовинистическим элементам.

Горячая речь М. А. Каллистратова произвела на слушателей сильное впечатление. Она была встречена с удовлетворением и латышами-крестьянами, увидевшими, что русские деятели ведут не разъединяющую, а согласительную политику".

В том же номере напечатана корреспонденция из Лиепаи: 

"Либава, 2 августа. Как уже сообщалось, субботний концерт Либавской филармонии ознаменовался инцидентом. Заместитель префекта запретил исполнение конца увертюры Чайковского «1812 год» ввиду того, что мелодия переплетается там с царским гимном. Запрещение это вызвало тогда большое недоумение. Правление Либавской филармонии постановило обратиться в Министерство внутренних дел с письменным протестом, указывая, что увертюра исполнялась в Латвии неоднократно.

Заместитель префекта Гарозинь поясняет теперь, что запрещение свое был вынужден сделать ввиду полученных им сведений, будто бы некоторые круги собираются использовать исполнение конца увертюры для демонстрации. Во время исполнения царского гимна будто бы собирались встать с мест.

Составлен протокол на концертмейстера Вестена, сообщившего публике о запрещении увертюры. Запрещено было исполнить только конец увертюры. Этот протокол вызвал еще большее недоумение, чем субботний инцидент, так как это первый случай, когда музыкальное произведение подвергается своеобразной полицейской «цензуре».