По следам героев Жюля Верна: русские в сердце Африки

И вот мальчишки выросли, книги Верна сгорели вместе с библиотекой в подожженной крестьянами усадьбе, империя рухнула вместе с привычным миром — и тогда вдруг страна, куда прежде можно было добраться лишь вслед за Паганелем, стала вполне себе настоящим адресом. Для русских изгнанников XX века расстояния вообще потеряли прежний смысл: когда закрыта дорога домой, одинаково далеко оказываются и Париж, и Харбин, и берега великой африканской реки. И тогда начинается уже не роман Жюля Верна, а жизнь — которая, впрочем, порой сочиняет приключения ничуть не хуже. Читайте в рижском журнале «Для вас» за 1934 год:

Сколько раз, будучи еще четырнадцатилетними мальчиками, не мечтали мы попасть в Конго! Герои Жюля Верна, разные Дики Занды и профессоры Паганели рассказывали нам о манящих приключениях, об опасных неграх и не особенно опасных припадках малярии, от которых все герои быстро избавлялись.

Как манила нас эта страна, как хотелось бросить школу и бежать туда, где можно без труда богатеть, становиться храбрым и спасать красивых и, конечно, очень благородных девушек.

Годы шли… Мы становились коллежскими регистраторами, начальниками, директорами пробирных палат, влезали в мохнатые туфли и халаты, переставали быть сильными и вместе с тем храбрыми, но… Конго нас по-прежнему манило, и все казалось, что мы рано или поздно туда попадем. Так и случилось.

После войны недосягаемое Конго оказалось самой доступной страной. 1920-й год принес визы, визы и визы без конца. Все страны заперлись на ключ, никто не был желанным, а особенно начали открещиваться от русских.

И вот случилось чудо. Эта африканская страна, после того как она подпала под власть Бельгии, превратилась в настоящую колонию. Потребовалось громадное количество докторов, инженеров, чиновников и прочих специалистов, которые помогли бы включить Конго в цепь экономических величин.

Бельгийцы неохотно занялись «отхожим промыслом». И валлоны, и фламандцы оказались домоседами, да и стремиться в Конго им не надо было, потому что и в Бельгии после войны работы на всех хватало.

Зато русские, едва только нащупали пробоину, как потоком хлынули туда. Не страшили их ни малярия, ни черная лихорадка, ни сонная болезнь, ни понос.

Бельгийское правительство подписывало контракт на три года, давало прекрасное жалованье и, самое главное, росчерком пера возносило горемычного русского пария на вершины социальных слоев.

Доктора из шоферов такси превращались в докторов, окруженных уважением и слугами. Капитаны-кельнеры получали речные пароходы. Инженеры-грузчики становились начальниками рабочих колонн из пятисот и более черных.

Первые, прибывшие в Конго, были поистине героями-пионерами. Они сжигали слоновую траву — пристанище мухи цеце, — устилая своими трупами дорогу, по которой надвигались новые земляки. Они рубили заросли железного дерева и папоротников, проталкивая в чащу леса слабенький узкоколейный паровозик, везущий новых искателей обеспеченной жизни.

Только в провинции Катанга, на самом юге Конго, на плато, нигде не спускающемся ниже четырех тысяч футов, жили русские, не болея, лишь страдая от скуки и перепоя. [Катанга — южная провинция Бельгийского Конго, богатая месторождениями меди, кобальта и других полезных ископаемых].

Пьют в Конго много и крепко, как, впрочем, и во всех малонаселенных местах земли. С черным ведь по душам не поговоришь: заботы его чужды, да и престиж белого человека отношений запросто не допускает.

В Катанге русских порядочно. Работают либо инженерами на рудниках, либо чиновниками в Елизабетвилльском банке.

Елизабетвилль — это уже город. Одних белых — две тысячи жителей. Есть клубы, театры, неизбежные теннис и гольф, занесенные шныряющими англичанами. До него доходит уже железная дорога, ведущая на Кейптаун, а оттуда дальше — дивными пароходами Union-Castle Line — на Саутгемптон и Лондон.

Видных белых в Конго нет. Есть только более состоятельные и менее состоятельные. Здесь опять-таки «престиж». Но даже если и наплевать на престиж (чего делать нельзя, потому что сами белые съедят), то тратить деньги просто негде.

Интересно русскому попасть в Конго через Бому, то есть через северо-западный угол страны, там, где кусочек Конго выходит узким червячком к Атлантическому океану. Если этому русскому надо подняться вверх по течению реки Конго, то его принимает на борт речной пароход «Св. Михаил», которым командует балтиец, барон Унгерн-Штернберг.

После двухнедельного шатания по деку среди англичан, бельгийцев и португальцев как приятно перекинуться родным словом с милым, энергичным капитаном, загоревшим, как заправский бушмен! Он тащит русского немедленно в свою каюту, а ученый бой уже волочит «кюбель» с замороженной бутылкой шампанского, которую долг чести заставляет осушить, а затем повторить.

И вот в компании доблестного капитана русский ползет против мощного течения, садится на мели, под негритянские крики сползает с них и снова ползет вверх, опаздывая дня на три против расписания.

Вечером весь пароход освещается красным электрическим светом и часто становится на якорь. Затрепанный «His Master’s Voice» в сотый раз играет фокстроты 1928 года, а когда он замолкает, из девственного леса, по которому бродят только Трэдер Хорн и его герои, доносится отдаленный бой негритянского телеграфа да рев потревоженных бабуинов. [«Трэдер Хорн — герой автобиографической книги английского охотника и торговца Альфреда Алоизиуса Смита, ставшей популярной благодаря одноименному голливудскому фильму 1931 года. В 1930-е годы был одним из самых узнаваемых литературных образов «экваториальной Африки»].

Жутко станет тогда русскому в этой глуши с непривычки, да ничего не поделаешь — ехать надо.

Железные дороги тоже забавны. Маленькие, маленькие, ходят только днем. Где застала ночь, там поезд и останавливается, потому что дальше ехать опасно. По ночам черные крадут гайки и делают из них украшения или ножи, и тогда поезд сходит с рельсов, а утром его приходится поднимать.

Одну такую дорогу строил гвардии полковник Тавастшерн. Он сердился, когда другим было смешно.

— Попробовали бы вы проложить просеку, — говорил он. — Напорешься на эбеновое дерево — вот и пили! Полдня уйдет, пока ствол в десять дюймов перепилишь. Вы будете еще больше смеяться, если я вам скажу, что главный инженер решил обогнуть путем рощу из ста пятидесяти только стволов. Но это так.

Вне Катанги в Конго можно жить не более трех лет без перерыва. Жара и иносоляция разжижают кровь, и тогда необходимо вернуться в те климатические условия, в которых белый человек привык жить с детства. После шести месяцев отпуска или года можно опять вернуться в тропики, но людям старше двадцати четырех лет акклиматизироваться почти невозможно.

Женщин там почти нет. Проклятый климат останавливает функции их организма, буквально высушивает их и, если не вызывает малярию, то ведет к гибели.

Поэтому, когда вы смотрите фильм и видите белокурую восемнадцатилетнюю красавицу в пробковом шлеме и великолепных белых рейтузах, — не верьте. Это не Африка, а Голливуд.

Стэнливилль, 20 января 1934 г.