Судраба: «Живём, будто оккупированное племя…»

Думаю, то, что «7 секретам» сказала лидер «От сердца — Латвии» (ОСЛ), депутат Сейма Ингуна СУДРАБА не является камнем преткновения для других партий оппозиции. А она считает, что Сейм вовсе не желает сам определять государственную политику. Законодатель подменяется коалицией и исполнительной властью, а парламент сам по себе — слабое, безвольное существо.

— 5 мая партии «От сердца — Латвии» исполнился год. Что сделано?

— За год со дня основания стартовать в выборах и попасть в парламент — я считаю это значительным успехом. Нас оценили, нас узнают. Теперь надо делать все, чтобы число наших сподвижников росло.

— А что именно из того, что ОСЛ обозначила приоритетами для Латвии, — восстановление доверия к стране, честная и эффективная политическая система, всенародно избранный президент страны, более демократичный закон о выборах, изменения в системе налогообложения (12–процентной налог на добавленную стоимость для здоровой пищи, уменьшение неравноправия), рабочие места, образование — вы реально и конкретно продвигаете в Сейме? Чего вы добились, будучи избранными в парламент?

— Мне бы хотелось ответить по двум, что ли, направлениям. Первое — было бы существенно поговорить о том, как в Латвии устроена парламентская работа, каковы реальные возможности. Второе — то, что мы реально делаем.

Мы подали свою инициативу о всенародно избранном президенте. Эта инициатива принята, и, чтобы продолжить дискуссию, создана рабочая группа. По крайней мере в этом вопросе нам не отказано на корню и полностью. Мы заявили также свои поправки к закону о выборах, и это пока обсуждается.

А вот наши предложения об уменьшении социального неравенства и повышении социальной ответственности, об уменьшении налога на добавленную стоимость по основным продуктам питания, а также наше предложение вернуться к 9–процентной ставке налога на микропредприятия были отклонены.

Мы (уже с принятием бюджета на 2015 год) предлагали решить вопрос о так называемом отрицательном индексе капитала для пенсионеров. Это тоже было отклонено.

И вот тут уместно поговорить о специфике работы в Сейме. Потому что в организации работы Сейма сделано все для того, чтобы, насколько это только возможно, игнорировать оппозицию как таковую. Начиная с элементарного сотрудничества. Например, когда коалиция вместе с администрацией страны выходят с какими–либо предложениями, мы их получаем в последний момент. Или, например, до формализма, до издевательства доведен регламент отношений парламента и министров. Согласно ему, например, когда министр приходит, чтобы дать устные ответы, ты имеешь право задать вопрос, который длится не более минуты. Министр должен ответить в течение двух минут. Если же ты до этого подписал и задал министру письменные вопросы, то волен задать лишь два. Кто не подписал, может задать три…

Такой подход весьма отчетливо свидетельствует о мышлении Сейма. Вопрос не только в том, что может сделать оппозиция. Вопрос и в том, что хочет и что может сделать законодатель. Парламент Латвии за последние годы стремительно двигался к тому, чтобы оправдать утверждение — законодатель не хочет быть тем, кто определяет и двигает политику страны. Кроме того, весь инструментарий Сейма создан таким образом, что законодатель (помимо того, что у него нет воли) не был также в состоянии содержать такую среду, в которой могла бы родиться ответственная политика.

— А если так, то кто же определяет политику, кто подменяет собой законодателя?

— Законодателя своей волей подменяют коалиционный совет и исполнительная власть. У нас нет даже таких аналитических департаментов, какие имеются в парламентах Эстонии и Литвы. Они позволили бы оценивать политические предложения правительства, вырабатывать альтернативы. Приобретенный в связи с принятием бюджета на 2015 год опыт свидетельствует, что Сейм, принимая бюджет, не проявляет ни малейшего желания дискутировать о политике осуществления этого бюджета. Вся говорильня посвящается тому, как парочку миллионов распределить по депутатским квотам. А такие дела, как, например, наша просьба Кабинету министров — выработать систему качества управления в образовании, отклоняются априори. Слабость законодателя выражается также в нежелании критиковать исполнительную власть. Хотя конструктивная критика шла бы этой власти на пользу, улучшила бы ее. Но коалиция слишком слаба, чтобы понять: лучше не скрывать какие–либо ошибки, а самим на них указывать. Вместо этого — паническое стремление к тому, чтобы критика не проявилась. Даже в адрес какого–либо министра или дела.

Например, работая в комиссии по бюджету и финансам (налогам), я вижу законопроекты, в которых пропущены статьи, где редакцию нужно править чуть ли не в каждой графе… Но вместо того чтобы законодатель вернул этот закон на переработку, мы занимаемся внедрением в законодательство правильного латышского языка. Получается не столько дискуссия о сути вещей, сколько о грамматике.

Из–за преувеличенного значения коалиции законодатель ослаблен. Потому что, когда решение принимает одна лишь коалиция, а депутаты от демократического обсуждения и решения отстраняются, легче контролировать процесс. Помните, говорили, что выборы президента могут повлечь за собой падение правительства. Я так не думала. Поскольку каждый член этой коалиции осознает, что эта коалиция для него — лучшая, что в ней его существование наиболее комфортно. Потому они могут себе позволить даже время от времени бесить друг друга. Но лишь в рамках, которые позволяют сохранить коалицию.

И все–таки я считаю, что желание осуществлять всю полноту своей власти, определять власть в стране зависит лишь от самого законодателя. Желание понимать, что ты и по содержанию, и по существу устанавливаешь, какими будут законы. Что от твоей и ничьей другой воли зависит, хочешь ли ты реально брать под контроль исполнительную власть. Это все находится в ведении лишь самого законодателя.

— Вы не так давно сказали: было бы неплохо, если бы предпринимательство и жизнь народа пребывали в согласии, какое бывает в большой семье, где каждый друг с другом для пущей пользы сотрудничает, а не конкурирует. Почему Сейм даже на такое не способен?

— В каждом деле, за которое ты взялся, важны основа, ядро, кому все подвластно. У нас сейчас исчез ствол — то общее, объединяющее, что удерживает нас всех вместе. В программе своей партии мы сформулировали это как надежное, единое государство благополучия. Если имеется то, что тебя держит вместе, все остальное логично приводится в порядок. Но в государстве отсутствует целенаправленное движение. Есть метания, тушение пожаров повседневности.

Я считаю, что основа этого в Сейме — людская слабость. Она мешает подняться до такого уровня сознания, когда общее дело становится важнее твоих индивидуальных амбиций. Хочется быть «звездой», выделиться на фоне других. Но таким образом можно добиться разве что собственной узнаваемости. Не зря в политике Латвии таким почетом пользуются очернительство и дискредитация другого. Однако, поступая таким образом, человек стремится отнюдь не к чему–то лучшему, а лишь подыскивает себе ровню, ищет себе подобного, оправдывает себя.

— Вы говорите: «Всегда смотрю на три–пять шагов вперед». Было обещано, что в апреле на съезде партии будет принята ее стратегия. Извините, но я считаю, что обращенной к реальной практике, в деловом плане понятной людям стратегии нет ни у одной партии Сейма. Есть системно более или менее упорядоченный список желаний. ОСЛ и после апреля тут никакое не исключение. Где ваши три–пять шагов?

— Вы читали стратегию, которую мы одобрили конгрессом?

— Заикался бы я о ней, если бы не читал? Читал. Стратегия, в моем понимании, — документ к действию, а не сонник. Видение, которое, на мой взгляд, не обеспечено ресурсной базой и убедительным представлением о контексте разных событий, не есть стратегия.

— Я считаю, что у нас есть стратегия. Любая стратегия выражает стремление к желаемому. Утвержденная съездом рабочая группа сейчас трудится над конкретным планом действий. Он содержит и ресурсы, и сроки, и дела, которые нам предстоит совершить. Наша стратегия обращена к тому, чтобы укрепить партию, чтобы множить число соратников, чтобы стала больше узнаваемость наших людей. Чего мы можем добиться, используя трибуну Сейма? Очень малого. Против ресурса позиции, которым является вся исполнительная власть, оппозиционная партия в Сейме может рассчитывать лишь на те ресурсы, которые обеспечивают деятельность фракции. Потому акцент следует ставить на работу среди людей, в обществе.

Кроме того, наша стратегия предусматривает разработку видения государственного развития. Мы взвесим и предложим парламенту создать национальный центр инноваций, центр стратегического планирования и анализа. Такой имеется у каждого государства, только не в Латвии. Это тоже одна из причин, почему мы не в состоянии встать на ноги, увидеть свое направление и держаться его. Если мы не приведем в единую систему качественное образование, качественное высшее образование, науку и предпринимательство, то я не вижу, откуда Латвия возьмет потенциал для развития.

— Какое там приведение в систему, если вы сами говорите, что правительство — это не работа команды. И когда при нынешнем режиме было иначе?

— Никогда.

— Почему?

— Именно из–за того, о чем мы сейчас говорим. Уж который премьер–министр работает, считая, что он простой руководитель собрания, а не стержень команды, который задает общую цель и видение. Такого нет. Всякий с помощью локтей или как–то по–иному копошится на поляне своей политической ответственности ради собственных приоритетов, не думая о том, что это даст стране в целом. Люди, которые объединяются, объединяются ради какого–то узкого интереса. Ядро договорилось по части удовлетворения своих интересов и амбиций. И сотрудничество для них актуально лишь до тех пор, покуда эти интересы и амбиции удовлетворяются.

У Кабинета министров нет продуманной программы действия, например, о том, как связать занятость с целями роста экономики или спросом на качество образования. Всякому что–то нужно для себя. Где–то нуждаются в ремонте школы, где–то что–то надо дать предпринимателям, где–то надо поддержать сельское хозяйство, а еще где–то — дорогу подлатать… Но не ради того, чтобы понять, как всю эту политику сложить вместе таким образом, чтобы добиться больших государственных целей. Для сотрудничества на таком уровне не создана основа.

— В свое время «Новое время» назвало вас кандидатом в премьер–министры. А в 2013 году вы сами якобы говорили, что согласились бы. Как бы вы поступили на этом посту?

— Я такого не говорила… Но я бы создала центр стратегического анализа. Без него невозможно создание умной, продуманной политики. Существующий центр надведомственной координации большей частью является согласователем мнений, документов, а не реальной интеллектуальной силой. Мне трудно понять, почему сегодня невозможно принять элементарные, связанные с качеством образования, доступным здравоохранением, человеческим восприятием пенсионеров решения, а вместо этого власти все время играют одним табу — фискальной дисциплиной? Почему необходимость держать дефицит на определенном уровне воспринимается с арифметическим, а не экономическим пониманием? Зная, что любые деньги, которые мы дадим людям (даже тем, которые сегодня бедны или недооценены), все равно вернутся в экономику.

— Недавно вы сказали, что власти Латвии считают народ «оккупированным племенем». По–моему, в данном случае, более чем в случае любой внешней оккупации уместно сказанное некогда философом Игорем Шуваевым: оккупировать можно лишь того, кто позволяет себя оккупировать. То есть каково общество, такова и власть.

— Да, люди поддаются. Райнис как–то писал, что только дух поднимает народ к вершинам. Но дух тот не должен дремать в колыбельке века, он должен и других заставлять подниматься вслед за более умными. Но каждый решает за себя. Государство для них несущественно. Таким образом уже несколько сотен тысяч позаботились о себе, покинув эту страну. А значительная часть тех, кто остался, уже ничему не верит. Потому, возможно, и живем как племя в оккупации. Потому что ты сам не хочешь быть тем, кто решает, кто определяет, кто требует. Ты смиряешься с тем, что дано.

Кроме того, и власть должна быть такой, которая повышает сознание общества. А у нас очень раздробленное, многопартийное общество…

— Однако одним из основных принципов управления является работа с тем обществом, какое есть. А не мечтать о том, какого хочется.

— Ну да… Но тогда было бы очень существенно, чтобы общество само участвовало в процессах власти, понимало их. В свою очередь, для власти было бы существенным создание среды, в которой уважали хотя бы думающих людей. Вместо этого, по–моему, создается все более деградирующая среда, в которой люди информацию воспринимают автоматически, без ее объективного анализа.

— Что дает Латвии президентство в Евросоюзе?

— Я думаю, что те люди, которые прибыли в Ригу на недавний саммит, смаковали латвийскую кухню, заполняли наши гостиницы, убеждались в нашем гостеприимстве… Возможно, кто–то из них рассказал об этом своим знакомым. Но если всерьез задумываться о том, будет ли слово «Рига» на устах у этих людей и после нашего президентства, то, к сожалению, ответ отрицательный. Мне хотелось бы, чтобы это имя было на слуху так же, как Лиссабон, Хельсинки или Мадрид. При наличии некоего остаточного вклада, запоминающегося наследия латвийского президентства. Этого не случится. Будет потрачено много денег, но — ничего остаточного… Мы показали, что умеем подготавливать и проветривать помещения. Расставлять стулья и накрывать столы. На мой взгляд, за совершенно неадекватную цену.

— Не так уж редко Россия, точнее, ваши связи с россиянами ставятся вам как бы в упрек. Каковы ваши отношения с Россией?

— Любая агрессия подлежит осуждению. Но для меня важно то, что Россия есть и будет нашим соседом. Возможностями, которые открывает находящаяся рядом экономика со ста сорока миллионами жителей, следует разумно воспользоваться. По–моему, для Латвии этот огромный рынок важен. И не надо при этом ничего клянчить, не надо унижаться и позволять унижать себя. Ты должен иметь свою стать. Тогда любой сильный, любой большой тоже оценит тебя.

— Как вы оцениваете президентство Андриса Берзиньша?

— Андрис Берзиньш — человек прогнозируемый. Его действия выдержанны, без каких–либо опрометчивых шагов. Но свои обязанности он исполнял весьма флегматично. Можно сказать, что полномочия президента ограниченны. Но, несмотря на это, имеется достаточно возможностей для собственных установок, для заявлений о необходимом (для продвижения существенных для страны инициатив) распорядке дня Сейма и Кабинета министров. На этом уровне, в ситуации, когда очень важно сплотить общество, ничего существенного с его стороны предложено не было.

— Почему выборы президента у нас столь крепко связаны со словами «торги», «схемы» и «грязь»?

— Да потому, что сам процесс выдвижения и обсуждения кандидатов не создает ощущения, что на самом деле оцениваются реальные кандидатуры. Уже сам принцип, что коалиция делит между собой все главные должности в стране ради обеспечения своего политического равновесия, определяет то, что любая должность, если о ней договорились в коалиции, оказывается подверженной рыночному процессу.

— Но в ОСЛ при обсуждении своих кандидатов тоже вроде была своя внутренняя дилемма: Ингуна Судраба или Гунарс Кутрис?

— Члены партии дискутировали об этом. Я придерживалась мнения, что для меня самое важное — не создавать впечатление, будто партия «От сердца — Латвии» является краткосрочным проектом. Мне важно было сказать, что моя главная работа — это ОСЛ. Потому думаю, что дилеммы — тот или другой — не было. А в ситуации, когда коалиция четко заявила, что президент не может быть избран голосами от оппозиции, мы приняли решение — не поддерживать никого.

— Как вам наш новый президент?

— Как я уже сказала, мы за то, чтобы президента страны избирал народ. И я не напрягаюсь по части дел, на которые не могу повлиять. Поживем — увидим.

2 июля 2015. №26