Сказ о том, как на рефрежираторе «Гуцул» крыс травили

В то время я работал первым помощником капитана на производственном рефрежираторе «Гуцул». Что это за «пароход»? Судите сами: водоизмещение — 5 тысяч тонн, длина — 99 метров, экипаж — 99 человек, по моряку на метр. Суда этой серии строились на Николаевской верфи в 1959–1968 годах, то есть мой дизель–электроход был к тому времени уже дедушкой. Достаточно сказать, что все морские рефрежираторы новых поколений работали на фреоне, мы же по старинке — на ядовитом аммиаке. И, конечно же, в его трюмах долгие годы не просто обитала, а бесчинствовала, царствовала колония черных крыс. Двух котов, которых наши девчата–камбузницы приволокли для самозащиты, эти поганцы сожрали с потрохами. Да мало ли черных дел натворили эти неучтенные члены экипажа! Помнится, в те годы я даже стихи об этом написал:

Каверзно, расчетливо, продуманно

паразиты начали вредить:

съели туфлю у второго штурмана –

в чем ему на вахту выходить?

По каютам в подволоках мечутся,

дважды, подлым, удалось на днях

опрокинуть в обморок буфетчицу,

на завпродшу навести столбняк…

Конечно, об этой нашей беде знали все, в том числе и руководство Магаданрыбпрома, и санврач Виталька Рабинович. Но «Гуцул» был надежной боевой единицей Магаданской рыбопромысловой флотилии, план мы на каждой путине не только выполняли, но неизменно перевыполняли. Однако всему существует предел.

Минтаевая путина 1980 года подходила к концу. Март в Охотском море — самое поганое время: промозглые сырые и в то же время ледяные ветра, ледовая сморозь, туманы. До плана нам оставалось заморозить каких–то пару сотен тон сырца, и тут…

Прибегает ко мне в каюту наш начальник радиостанции Виктор Васильевич Гущин:

— Александр Иванович, беда!

— Что случилось?

— Вот, читайте, — протянул он мне радиограмму.

«В связи с санитарной обстановкой на судне рейс прервать, возвращаться в порт и ждать дальнейших распоряжений. Зам. гендиректора Васильчиков», — говорилось в этой депеше.

— Пошли к капитану, — сказал я. — Возможно, он свяжется с руководством и нам дадут хотя бы до плана дотянуть…

Капитан–директор «Гуцула» Николай Пархомец был молод, на пять лет моложе меня, но опыта ему было не занимать стать. К нам в Магадан он прибыл недавно, до этого работал в Севастопольском рыбопромышленном объединении «Атлантика», где капитанов собралось вдвое больше, чем судов. Большую часть времени ему приходилось маяться на берегу в ожидании своей очереди «покапитанить». В конце концов ему это надоело, и он завербовался к нам, в Магаданрыбпром, где работы было выше крыши. Я стал его первым помощником с первого рейса.

— Ничего не выйдет, друзья. Кто–то настучал, я даже знаю — кто.

Я тоже знал. Была у нас на борту парочка — третий механик Кочулаев и его любовница, рыбообработчица Сорбитова. Оскандалились они на лососевой путине прошлым летом. Дело в том, что, помимо заморозки горбуши, мы производили до шести тонн красной икры, которую затем сдавали на Ольский рыбозавод, где ее закатывали во всем известные 140–граммовые баночки. В столовой экипажа, как и в офицерской кают–компании, икорка, конечно, не переводилась, но выносить ее на берег с целью продажи или с какой–либо иной целью строго воспрещалось, это уже расценивалось как уголовное преступление. Так вот, в обход всех правил эта парочка, заранее запасшись теми самыми баночками, наладила их закатку непосредственно на судне, благо у вахтенного механика в машинном отделении для этого были все условия. Помощник капитана по производству Кичий накрыл их на месте преступления — когда Кочулаев прятал нелегальный товар в тайнике. Поначалу хотели отдать криминальную парочку в руки правосудия, но решили пожалеть, ограничились душеспасительной беседой. От добра добра не ищут — при случае Кочулаев отплатил капитану, да и всему экипажу «Гуцула», черной неблагодарностью. Именно он настрочил «крысиный донос» санвластям, Виталька Рабинович был просто не вправе оставить этот «сигнал» без внимания…

Короче, рейс был прерван, мы вернулись в порт, премия наша — а это ни много ни мало 60 процентов основного заработка! — накрылась медным тазом. Тут же к нам на борт прибыл Виталька. Мы сидели с ним в моей каюте за бутылкой коньяка, которую, кстати, приволок он сам, и я спрашивал его, горя негодованием:

— Ну на хрена все это тебе надо? Поверить какому–то негодяю–доносчику, лишить экипаж премии? Снизить общие показания всего объединения?

— Надо, Федя, надо, я тут бессилен.

— Я не Федя, а Саша!

— Все равно надо, Федя.

На следующий день у меня состоялся тяжелый, хотя, с моей точки зрения, совершенно бессмысленный разговор с секретарем парткома Магаданрыбпрома Толей Старковым.

— Как ты мог допустить на борту такие безобразия? — кричал Старков.

— Уточни, какие именно.

— Как какие? Крыс, конечно!

— Ты в своем уме? Что, по–твоему, я должен был провести среди них разъяснительную работу? Дескать, покиньте корабль или ведите себя пристойно, граждане крысы.

— Ты не ерничай. По долгу службы ты ответствен за все происходящее на борту.

— В таком случае прошу направить меня на курсы.

— Какие еще курсы?

— По повышению квалификации помполита–крысолова. Надеюсь, таковые имеются при горкоме партии?..

Кончилось все тем, что мы у меня дома напились вдупель. Все–таки были закадычными друзьями. Однако выговор по партийной линии «за ослабление воспитательной работы» я схлопотал. Правда, без занесения. Время было такое.

Тем временем экипаж «Гуцула» смайнали на берег, начинили судно мышьяком и стали ждать результатов этой акции. Результаты оказались плачевными. Крыс, конечно, стало меньше. Но ненамного. Вымерли самые слабые, сильные быстро адаптировались к крысиному яду и, видимо, в дальнейшем поедали его как всякий другой корм. А, учитывая то обстоятельство, что плодятся эти твари в геометрической прогрессии, брешь в их популяции была быстро заполнена.

Тем временем «Гуцул» готовился к сельдяной путине. Надо было собрать экипаж, растворившийся в магаданских кабаках и притонах. Эта почетная обязанность лежала на мне. И я с утра до вечера мотался в «уазике» по городу, отлавливая свой плавсостав. Но собрать экипаж — это было полдела, следовало всех ребят провести через «триппер–бар», то бишь через кожно–венерологический диспансер. Без его штампа в санпаспорте хотя бы одного моряка тот же Виталька Рабинович судно в рейс не выпустил бы…

Перед выходом в море девчата с нашего камбуза притащили на борт огромного рыжего кота Ваську. Уж его–то крысы сожрать не сумели. Напротив, каждую ночь этот боец душил с десяток паразитов.

К тому времени у нас на «Гуцуле» появился новый капитан. До этого он командовал на Сахалине зверобойным судном — истреблял котиков на лежбищах Шантарских островов. Может быть, именно поэтому ненавидел и настоящих котов. И, наткнувшись однажды на верхней палубе на Ваську, приказал выбросить его за борт. Тут же ко мне во главе со старпомом пришла делегация экипажа с просьбой защитить Ваську. Впрочем, Васька сумел защитить себя сам.

Как–то глубокой ночью в моей каюте зазвонил телефон. Судовые телефонные аппараты звонят, как колокола громкого боя, — разбудят и мертвого. И хотя в лихорадке путины я был почти двое суток без сна, звонок поднял и меня. Звонил капитан:

— Александр Иванович, спустись ко мне. — Моя каюта располагалась палубой выше капитанской. Я спустился.

Надо было видеть эту картину. Капитан в одних трусах, вытаращив зенки, торчал в дверном проеме, а у комингса его каюты перед горой задушенных крыс важно восседал Васька, время от времени издавая хриплое «мяу».

— Каков молодец! — произнес капитан. — Заходи, комиссар, выпьем за этого зверобоя…

Что тут можно добавить? По сути, нечего. Разве что заключительную строфу уже упомянутого здесь стихотворения:

А Василий кот на солнце греется,

рыжий кот, любимец поваров.

Что ему, коту морскому, грезится

вдалеке от городских дворов?

Ведь ему–то на бессонных вахтах

безусловно и наверняка

паразитов ржавых и хвостатых

хватит даже после мышьяка!

Александр ЧЕРЕВЧЕНКО.

20 августа 2015. №33