Сааремаа — остров непуганых птиц, людей, зверей и… ни с чем не сравнимой плотвички

На Сааремаа, как и полагается настоящему эстонскому острову, спешить и суетиться не принято. Это касается не только людей, но и птиц, разных зверушек и природы в целом.

Летят перелетные птицы

Когда у нас по весне уже травка зеленеет, сады цветут, птички активно вьют себе гнезда, на острове все только начинает распускаться и шевелиться. А туристов, большую часть которых здесь составляют близкие по менталитету к горячим эстонским парням финны, шведы и прочие скандинавы, вообще еще в помине нет. А этот факт таким любителям «одиночного плавания», как ваш покорный слуга, как раз больше всего по душе. Катишь себе по гладенькому, как стеклышко, широкому шоссе (дороги здесь, не в пример нашим, просто супер) полчаса — никого, час — никого. Только попалась одна старушенция, бодро крутившая педали видавшего виды велосипеда.

И вдруг на обочине нарисовалось нечто застывшее, большое и рогатое. Ну, прямо как у Высоцкого: «то ли буйвол, то ли бык, то ли тур». При ближайшем рассмотрении этот «дикий вепрь огромадный» оказался каменным изваянием, мастерски слепленным из двух гранитных валунов. На меньшем из них (голове) водружены видавшие виды рога лося, а вместо глаз — почерневшие и проржавевшие от времени железные кругляшки, напоминающие очки сварщика. При этом сама каменная морда чем–то смахивает на физиономию кота Базилио в исполнении Ролана Быкова из популярного некогда фильма «Приключения Буратино», поставленного по повести–сказке Алексея Толстого. Который в свою очередь написал сие произведение по мотивам сказки итальянца Карло Коллоди «Приключения Пиноккио».

Вот сколько ассоциаций из старой доброй советской литературы вызвала работа местного умельца. Сам бы мастер, прочитав этот пассаж, наверное, очень ему удивился. И надо такому случиться, но буквально через несколько минут езды натыкаюсь на целую семейную скульптурную композицию из похожих застывших созданий, на этот раз ярко–рыжего цвета. И все они неподвижным взором опять–таки уперлись прямо в меня. Но самое замечательное, что быки эти (мамаша и несколько деток) на сей раз настоящие, живые. Их торсы и головы были неподвижны, но вот хвостики слегка «волновались». А мамочка еще и облизывалась ярко–розовым языком.

Тем временем высокорослый смешанный лес вдоль дороги сменяется низкорослыми сосенками и кустами можжевельника — верный признак того, что рядом морское побережье. И точно, через несколько минут буквально выскакиваю на изрезанный каменистый берег Балтийского моря. И тут начинает казаться, что в один миг ты волшебным образом оказываешься на латвийском берегу. Всего в паре десятков метров от берега на мелководье торчит нечто вроде баржи с невысокой длинной надстройкой, на которой аршинными буквами на чисто латышском языке начертано «peldošais celtnis 69» (плавучий башенный кран 69). Ржавые борта баржи, выбитые стекла иллюминаторов и обшарпанные стены одноэтажных надстроек создают впечатление, что сие нагромождение железа, бывшее когда–то плавучим башенным краном, упокоилось здесь чуть ли ни полвека назад, с того самого 1969 года.

А тем временем дорога, петляющая вдоль берега, неожиданно выводит прямо на узкую каменистую косу, уходящую в море метров на сто. Присмотревшись, примечаю среди огромных валунов большую стаю незнакомых птиц. Издалека их можно принять за уток, но при ближайшем рассмотрении становится ясно, что это не кряквы. По форме, строению тела и габаритам все же это больше гуси, чем утки. Но главное отличие — это их двухцветная, черно–белая окраска. Верх черный, а низ и шея — белые. И еще резко выделяются белоснежные горло и боковые стороны головы. Видимо, поэтому птицу и прозвали белощекой казаркой. Гнездится она на скалах восточного побережья Гренландии, Шпицбергене, у берегов Норвегии и на Новой Земле. А зимой и ранней весной их можно встретить в Европе и южнее. Отдельных особей примечали даже в Средиземноморье. Птица пугливая, так что удалось приблизиться к ней только метров на пятьдесят. И тут вся стая резво поднялась на крыло.

Еще, совершая это краткое путешествие по острову, приметил на заросшем поле стайку серых журавлей, а проходя мимо камышовых зарослей, вспугнул парочку серых цапель.

Тишина и покой могут не только сниться

Но все это произошло лишь после того, как была успешно завершена главная цель этой поездки — весенняя вылазка на плотву. По признанию всех моих друзей и знакомых, которые хоть раз пробовали сааремскую сушеную плотву, лучшей воблы они не едали. Причина, видимо, в качестве самой рыбы, а вернее, в качестве воды того водоема, где она нерестится. По весне плотва (а еще ранее лещ и язь) заходит из залива в небольшую речку, вытекающую из также небольшого, но очень чистого озера. В речке она, полная икрой, задерживается, где ее и ловят. Но срок такой задержки может быть от нескольких дней до пары недель. Чем холоднее весна, тем быстрее рыба уходит на нерест в озеро, где ее уже не поймаешь. Да не до корма ей там — она ведь икру мечет. А пока рыбка «в положении» гуляет в речке, жор у нее всегда отменный. В последние годы апрель — начало мая были весьма прохладные (особенно ночи), и рыба проскакивала очень быстро. Например, в прошлом году даже профессиональные рыбаки, поджидавшие с сетями косяки плотвы в заливе, прозевали этот момент и остались ни с чем.

На сей раз рыбка благодаря относительному теплу задержалась в реке, так что и мне удалось ее застать. Да и рыбалка здесь, на островах, совсем другая. Тутошняя рыбка не избалована разными прикормками и приманками. Плотвичку ловил только на выползков, взятых из Риги. Четырех коробочек хватило на все четыре дня ловли (с восьми утра до трех–четырех дня) с ежедневным уловом не менее 14–15 кг. И при этом рыбачил не спеша и не напрягаясь, на солнышке, в камышах, на почти сухом и чистом бережку. И, главное, в полной тишине и одиночестве, если не считать изредка пролетающих со свистом лебедей и уток и раз в день проплывавшей мимо лодки с местным рыбаком. Да еще однажды водяная крыса проплыла по речке в нескольких метрах от меня.