Русская Латвия: бытописатель Курляндии — Задонский

Небольшие городки Курземе ныне — исключительно латышская вотчина, русской речи не услышишь. А до революции край был разноязыкий: немцы, латыши, евреи, русские. Не случайно родом из Курляндии несколько русских литераторов: из Виндавы (Вентспилс) — Константин Головин, из Гольдингена (Кулдиги) — Сергей Третьяков, Андрей Задонский. Задонского можно назвать бытописателем края 1920–1930–х годов, когда на смену немецко–русской Курляндии приходит латышская.

Андрей Васильевич Задонский родился в Гольдингене в 1893 году. Мать — немка, дочь лютеранского священника, отец — русский дворянин. Хоть и родился мальчик в Гольдингене, детство, юность провел в Харьковской губернии — в поместье отца. Отец был агрономом.

Первые литературные опыты юноши относятся к годам учебы в Житомирской гимназии. Редактирует гимназический ежемесячный журнал, пишет рассказы в местные газеты. В памфлетах с издевкой рисует представителей народнических организаций.

Однажды в Харьков приехал Александр Куприн. Он был тогда на пике славы. Только что вышла повесть «Олеся», и молодежь зачитывалась книгой. Задонский решился показать мэтру собственный опус. Дождался окончания творческого вечера и протянул усталому Куприну тетрадь, в которой школьными лиловыми чернилами были написаны короткие рассказы.

Не трудно представить, как бы сегодня повели себя в такой ситуации многие мастера художественного слова. Отшили бы — к бабке не ходи. Куприн согласился прочитать. Из окна противоположного здания (там была квартира родителей Андрея) юный автор наблюдал за неторопливо и вальяжно курившим Куприным, который листал исписанную от начала и до конца тетрадь. После того, как Куприн закрыл последнюю страницу, Задонский решил узнать мнение писателя.

— Что ж, у вас есть литературные способности и определенные творческие перспективы, — сказал Куприн. И польщенный молодой человек решил посвятить себя литературе.

С началом Первой мировой войны безоблачная жизнь Задонских заканчивается. В 1920 году Андрей уезжает на родину матери — в Курляндию, которая к тому времени становится частью независимой Латвии. Впрочем, Курляндия была уже не та, откуда когда–то он ребенком уезжал в Харьков. Рушится быт немецких и русских дворянских усадеб, аграрная реформа передает землю латышским крестьянам. Но все же еще жив дух старой поместной Курляндии.

«Июньским вечером на одной тихой улице в зацветающих каштанах я увидел старую даму, выходившую из дверей бидер–мейеровского домика: тонкая вся, седая, в мягких прюнелевых туфлях, в шуршащем добротном шелку, с наколкой и огромной золотой фамильной брошью в виде замка, которым она крепко и безмятежно заперла свою успокоенную стародевичью грудь, — и я понял, что еще не все нити порваны, что, тонко качаясь, вьется еще где–то алая от вечерней зари паутинка, связующая, правда, хрупкая уже и едва уловимая, но еще дающая духовному слуху последний отлетающий и угасающий шелест старины», — пишет он в книге «На автомобиле через Курляндию».

Не проходят мимо пера литератора и национальные типы курляндских латышей, немцев, местных русских. Особую любовь вызывает малая родина — Кулдига, где он живет с 1920 года. В 1927 году в газете «Сегодня вечером» с присущим ему изящным лиризмом пишет о Кулдиге: «У этого городка, как редко у какого другого из мелких курляндских городов, есть свой стиль, свой лик, своя традиционная поступь жизни, свои предания, легенды и поэзия».

«Кулдига и вместе с тем вся Курземе для Задонского — почти идеальное благословенное временем урочище, сохраняющее многовековые традиции остзейского быта. Причем феномен «остзейского» для него связан не только с личностями прибалтийских немцев и не только с культурно–ментальными особенностями прибалтийского немечества; Задонский, не называя прямо, любовно выписывает типовые портреты остзейских латышей и, что еще более уникально, остзейских русских», — пишет о нем литературный критик.

В 1920–е годы материальное положение семьи писателя было очень тяжелым: выехать в Ригу для него праздник. Неоднократно отправлял редактору газеты «Сегодня» Михаилу Мильруду письма, в которых отнюдь не сетует, но беспристрастно констатирует факт того, что, например, ему не хватает денег даже на марку, чтобы отправить письмо литературным адресатам в Ригу.

Бывая в столице, неизменно посещает «святая святых» — здание редакции «Сегодня», с которой у него наладился прочный творческий контакт.

Главные книги Задонский написал в Латвии — в 1928 году роман «Ступени», в 1930–м — сборник рассказов «Зоин роман», в 1931–м — роман «Ми и ее танцор». Помимо Курляндии в них есть и другой мотив — уходящая Россия. В центре автобиографического романа «Ступени» — жизненные искания русского дворянина, идеалиста Кирилла Высочаева, сына помещика, оказавшегося после Октябрьского переворота в эмиграции и вынужденного зарабатывать себе на жизнь сольным пением.

Высочаев убежден, что главные события в жизни человека совершаются помимо его воли. Осмысливая недавние события, он приходит к выводу, что погибель России в 1917–м была предопределена особенностями ее многовековой истории: «…такое могло быть только у русских… внешне–неожиданное, внешне–непоследовательное и контрастическое, внутренне оно было извечно предопределено, потому что из всего этого, из горений и потуханий, из молитвенной экстатичности и языческого богохуления, из всех элементов Федора и Иоанна состояло извечное лицо ее, которое ни время, ни огонь, ни муки не в состоянии изменить…»

И свою судьбу Высочаев считает предопределенной свыше. Несмотря на успех, деньги, известность, он вдруг оставляет сцену. Неожиданная встреча с толстовцем Владимирским укрепляет его в мысли вернуться на родину, Волынь, и жить возле Лавры в Почаеве.

По воспитанию человек русской культуры, Задонский лелеял стародворянский усадебный быт, дворянские особняки, мечтательных женщин, находясь отчасти во власти тургеневских мотивов. Он испытывал умиление перед давно отошедшей в прошлое стародворянской культурой, как, впрочем, и старобюргерской культурой тоже.

Герои его книг — графы, князья, музыканты, актеры, молодые пианисты, «бывшие люди», оказавшиеся по воле рока не у дел. Все они хранят черты русского барства, изысканных манер. Известный литературный критик газеты «Сегодня», друг Куприна Петр Пильский в предисловии к сборнику «Зоин роман» писал, что рассказы «объединены общим… едва уловимым, но неизменным чувством грусти, и эта грусть всегда светла… ощущаешь чью–то обреченность, неверие в прочность счастья, невольное и даже бессознательное сожаление о приговоренности красоты на земле… недолговечности наших радостей». Рассказы Задонского «похожи на забытые письма, хранящиеся в ларцах тех, кого уже нет».     

В 1934 году произошло важное событие в жизни писателя — он женился на учительнице из Кулдиги, прибалтийской немке Лихтенштейн, которая была старше и богаче Задонского. Биографы писателя полагают, что это был скорее брак по расчету, чем по любви, однако впоследствии супругов соединила тонкая душевная привязанность.

В 1939 году в рамках программы репатриации прибалтийских немцев Задонский вместе с женой уезжает в Германию. Впрочем, туда он мог ехать и по линии матери. Писатель умер в Германии в октябре 1941 года.

«Андрей Васильевич Задонский вошел в историю как тонкий летописец, обративший внимание на культурные и мировоззренческие особенности интернационального курляндского быта остзейцев, и, что особо ценно, он был фактически единственным из латвийских литераторов межвоенного периода, который создал культурно–индивидуальный образ остзейского человека и сохранил его в контексте истории мировой литературы», — отмечают критики.

Илья ДИМЕНШТЕЙН