Последняя Колдунья. Памяти Марины Влади

Когда-то она была просто Колдуньей. В советском прокате французский фильм с семнадцатилетней Мариной Влади произвел впечатление почти неприлично сильное. Такая женщина словно не могла существовать в действительности: огромные глаза, распущенные волосы, странное соединение дикости, нежности и какой-то совершенно несоветской свободы. На самом деле звали ее Екатериной Мариной Владимировной Поляковой-Байдаровой. Она родилась во Франции в семье русских эмигрантов, начала сниматься еще ребенком и к тому времени, когда Владимир Высоцкий впервые увидел ее на экране, уже принадлежала совсем другому миру — тому далекому миру, где были Париж, Канны, красивые автомобили, свободные поездки через границу и жизнь, о которой советскому человеку оставалось только догадываться.

А потом произошло невероятное: Колдунья сошла с экрана.

Марина Влади, 1960 год. Фото Википедия: CC BY-SA 3.0 nl

Они познакомились в Москве в конце шестидесятых. Высоцкий уже был Высоцким — хотя государство еще делало вид, что такого артиста почти не существует. Его песни переписывали на магнитофонах, его голос звучал из открытых окон, а официальных пластинок почти не было. Она была настоящей европейской кинозвездой. Казалось, между ними слишком многое стояло: страны, границы, языки, дети, работа, расстояния. Но зимой 1970 года они поженились.

И началась жизнь, совершенно не похожая на красивый роман знаменитостей.

Москва — Париж, Париж — Москва. Самолеты, визы, телефонные звонки, ожидание, короткие встречи и новые расставания. Иногда Влади прилетала всего на несколько дней, и эти несколько дней надо было превратить в нормальную семейную жизнь. Купить продукты. Приготовить ужин. Навести порядок. Дождаться мужа с репетиции. Отправить его спать.

Ольга Трифонова однажды встретила Марину Влади на обычном московском рынке. Мировая кинозвезда стояла у прилавков, убрав волосы в пучок и надев очки, и выбирала мясо. Никаких Канн, красных дорожек и вспышек фотографов — советский рынок, очередь, продавщица за прилавком и Марина, прикидывающая, какой кусок лучше взять мужу на ужин.

В этой сцене, пожалуй, больше правды об их браке, чем во множестве парадных фотографий.

Она вообще пыталась устроить вокруг Высоцкого хотя бы подобие обыкновенной жизни. Занималась их московской квартирой, привозила из Франции вещи и материалы для ремонта — по ее словам, чуть ли не до гвоздей. Покупала продукты, готовила, принимала друзей. И одновременно наблюдала тот сумасшедший ритм, в котором существовал муж: утром киностудия, днем репетиция, вечером спектакль или концерт, ночью гости, после гостей — письменный стол. Он мог писать до пяти утра, а через несколько часов снова уходил работать.

Влади хотела иногда самого простого — чтобы этот человек просто остался дома. Но Высоцкий почти не умел оставаться дома.

Отсюда были и ссоры. Они вообще ссорились бурно — как люди, которые слишком сильно любят друг друга и слишком редко бывают вместе, чтобы научиться беречь отпущенное им время. Влади могла приехать через пол-Европы и обнаружить, что Высоцкий опять окружен компанией, что опять надо куда-то ехать, кому-то звонить, что-то решать. Его раздражала ее попытка установить хоть какой-нибудь порядок. Ее — его вечная невозможность остановиться.

Прибавлялась ревность. У обоих были характеры далеко не ангельские. Марина знала о женщинах, возникавших рядом с Высоцким, а он вовсе не был тем человеком, который спокойно относился к самостоятельной жизни красивой и знаменитой жены в Париже. Телефонные разговоры могли заканчиваться скандалами. При встречах тоже случалось всякое. Они выясняли отношения, хлопали дверями, расходились по разным комнатам, говорили друг другу вещи, о которых потом жалели.

А потом мирились.

И вот это, пожалуй, самое важное.

Потому что каждый раз после очередной ссоры выяснялось: порознь им еще хуже. Они могли наговорить друг другу страшных слов, но проходило несколько часов — и Высоцкий уже искал Марину, а Марина не могла долго сердиться на него. В их отношениях не было той ровной домашней нежности, которая с годами превращает любовь в привычку. У них все время происходило наоборот: любовь превращалась в катастрофу, катастрофа — в ссору, ссора — в примирение, а примирение снова в любовь.

Одна из самых прекрасных сцен сохранилась опять-таки благодаря Ольге Трифоновой. Как-то зимой она выглянула из окна и увидела Высоцкого и Влади на крыльце. Марина стояла в черном платье с открытыми плечами. Шел снег. Они целовались, и белые хлопья ложились Марине на волосы и голые плечи.

Трифонова позвала мужа:

— Посмотри, какие они красивые.

Наверное, так и надо было их запомнить.

Не во время скандалов, не на гастролях, не в больницах последних лет Высоцкого. А там, на заснеженном московском крыльце: он и она, черное платье, снег и несколько минут, когда никакого остального мира для них не существует.

Но мир существовал. Были расстояния. Были женщины. Были его запои и наркотики. Были ее отчаянные попытки вытащить его из этого. Были обещания Высоцкого, что все изменится. И были новые срывы. Влади потом напишет обо всем этом без попытки сделать из мужа бронзового памятника. Наверное, именно поэтому ее воспоминания оказались такими болезненными: она писала не о великом барде, а о человеке, которого любила и которого не смогла спасти.

И все-таки под конец у них появилась одна совсем простая мечта — дом. Не Париж, не гастроли, не гостиница, не московская квартира, куда бесконечно приходят друзья. Просто свой деревянный дом за городом, где можно закрыть дверь.

Высоцкий строил его для Марины в Красной Пахре, на участке своего друга, сценариста Эдуарда Володарского. Дом был совсем небольшим — комната и спальня. Высоцкий добывал материалы, искал рабочих, расплачивался, ездил туда между репетициями и концертами. Когда требовались грузовики или рабочие руки, помогали военные, а он расплачивался тем единственным, чего у него всегда было в избытке, — собой: давал концерты.

Ольга Трифонова вспоминала, как однажды он попросил у них денег, чтобы срочно рассчитаться за бетонную плиту. Его явно обсчитывали, но Высоцкому было проще переплатить, чем торговаться.

Он опять спешил. Он вообще всю жизнь спешил.

В этом маленьком доме есть что-то мучительно символическое. Человек, которого слушала огромная страна, в последний год своей жизни носился между концертами, съемками и стройкой, зарабатывая на несколько комнат, где надеялся наконец пожить спокойно с женщиной, ради которой когда-то научился преодолевать границы.

К весне 1980 года дом был практически готов. 25 июля Высоцкого не стало.

Дальше даже судьба дома превратилась в продолжение их несчастливой истории. Земля принадлежала не Высоцкому и не Влади, а находилась на участке Володарского, причем разделить его по правилам кооператива было невозможно. После смерти мужа Марина хотела решить судьбу дома, но стороны договориться не смогли. Сама Влади впоследствии писала, что через несколько лет дом погиб под бульдозером после долгих споров с хозяевами участка. Володарский рассказывал иначе: по его версии, строение разобрали, а брус передали семье Высоцкого.

Так исчез дом, на который Высоцкий зарабатывал в последний год своей жизни. Дом, в котором они почти не успели пожить.

После Высоцкого Марина прожила еще сорок шесть лет. Это почти страшная арифметика: с ним — десять лет брака, без него — почти полвека. Она продолжала сниматься, играла в театре, писала книги. В 1992 году осуществила старую мечту и сыграла Екатерину II. Старела, теряла близких, перебралась из большого дома в маленькую квартиру, расставалась с вещами, которые сопровождали ее десятилетиями.

Но, наверное, самое удивительное заключается в другом. Для нескольких поколений Марина Влади так и осталась молодой.

Есть фотографии старой женщины — красивой, седой, с тем же внимательным взглядом. Мы знаем, что годы шли. Знаем, что Высоцкого давно нет, что исчез Советский Союз, что магнитофонные пленки превратились сначала в кассеты и диски, а потом в файлы, что люди, которые когда-то собирались за одним столом — Высоцкий, Тарковский, Аксенов, Трифонов, — давно стали именами на книжных корешках и мемориальных досках.

Но стоит сказать «Марина Влади» — и время почему-то идет назад. Снова возникает девушка из «Колдуньи». Потом женщина с русской фамилией и французским паспортом выходит из самолета в Шереметьево. Потом мировая кинозвезда стоит на московском рынке и придирчиво выбирает кусок мяса мужу на ужин. Потом они кричат друг на друга. Хлопает дверь. Через час он приходит мириться.

Потом они стоят на крыльце. Она — в черном платье с открытыми плечами. Идет снег. И где-то в Красной Пахре еще строится маленький деревянный дом.

Высоцкий торопится на очередной концерт — надо заработать, надо достать плиту, надо рассчитаться с рабочими, надо закончить дом. Кажется, что впереди еще много времени. Вот закончится стройка. Вот Марина приедет. Вот они наконец закроют дверь, выключат телефон, никого не пустят и поживут немного для себя.

Она сходит на рынок. Купит мяса. Он вернется вечером. Они, может быть, опять из-за чего-нибудь поссорятся. А потом обязательно помирятся.

Мы знаем, что этого не случится. А они тогда еще не знали.

Наверное, поэтому старые фотографии иногда так трудно рассматривать.

Ксаверий БЕЛЫЙ.