Почему недовольны в России многие, а протестовать выходят единицы: объяснение Анастасии Мироновой

В России практически две недели бастовали все чиновники. Все! На работу не выходили даже машинистки со стенографистками. Не работали министерства. Особенно ожесточенно сопротивлялись работники банков, почти две недели они не выдавали большевикам деньги. Первые средства из казны Троцкий забрал, придя в Национальный банк с вооруженным отрядом и пригрозив расстрелять главных банкиров в этот же день.

Фактически страна две недели не подчинялась большевикам, люди по всей России требовали не только сдачу узурпированной власти — они настаивали на возвращении Учредительного собрания как демократически избранного органа. И сдались только под напором массовых бессудных расстрелов на месте. Именно так.

Зачем я это говорю?

Люди в России не были политически безвольными. У наших людей и навыки гражданского объединения были, и цену демократической власти они знали.

Так что же потом случилось? А потом наш народ столкнулся с беспрецедентной по жестокости властью и был полностью подавлен. И толку от выступлений профессиональных союзов, от забастовок банкиров и аптекарей, не было. И других таких забастовок тоже не было — люди поняли, чем это обернется.

Но когда они еще не знали, что в итоге их начнут стрелять на месте и топить баржами, они вышли все против. Разве что крестьяне остались безучастными, они ждали большого передела.

Сейчас против дела «Сети» выступают целыми профессиональными объединениями. Появились не просто обезличенные петиции: есть петиция научных работников и научных журналистов, театральных критиков, педагогов, мультипликаторов, книготорговцев…

И тут, конечно, два вопроса. Во-первых, интересно, будет ли эффект. Трудно сказать, вероятно, небольшой. Почему? Потому что у народа за спиной почти 100 лет террора, власть прекрасное знает, что народ об этом помнит.

Во-вторых, почему люди, которые очевиднейшим образом массово возмущены, ограничиваются подписями петиций? Да потому как раз, что у них за спиной есть эти 100 лет.
Потому что те, в 1917-м, не знали, что их ждет за выступления. А наши люди знают. Память нескольких поколений, живших под угрозой и в фактических репрессиях, хорошо отложилсь. Как и последние посадки.

Петиция и открытое письмо — два жанра протеста, характерные именно для несвободных стран. Когда у людей есть право выйти на улицу, они не пишут писем.

Люди все помнят. К тому же, человек за эти 100 лет стал куда больше включенным в системные отношения, чем раньше. Да, для человека с ипотекой и автокредитом увольнение с работы, тем более, арест — удар по всей жизни, он может просто потерять все. Власть это прекрасно понимает. Репрессии есть, они проведены с особой жестокостью, точечно, выборочно и подчеркнуто случайно. В результате чего все боятся.

У меня, например, нет ипотеки и кредитов, но и я боюсь. Если бы я даже оказалась в минувшие дни в Петербурге, я бы вряд ли пошла на пикеты под угрозой задержания. Потому что живу в 150 км от СПб, у меня ребенок, потому что свекрови надо ставить кардиостимулятор, у нас домашнее хозяйство, коз беременные, куры, собаки… Я не могу себе позволить пойти за решетку даже на 15 дней — от меня зависит много жизней.

100 лет назад было не так. Да, в 1917-м телеграфистка могла бастовать без ожидания радикального и бесповоротного ухудшения ее дальнейшей жизни. А сегодня мы в основном себе позволить этого не можем, потому на пикеты ходят одни и те же люди. Подготовленные. Те, кто подготовил свою жизнь к переменам.

Мы все возмущены. И именно сейчас, по страху, который сковал все общество, можно понять настоящий масштаб репрессивного аппарата в России. Многие не заметили, как он оформился. Ну что ж, теперь пускай изучают результат: массовый страх на фоне мощнейшего массового недовольства.

Выступают единицы, потому что выступление может сломать всю оставшуюся жизнь тебе и твоей семье.

Так они все обделали, что сказать «нет» в России стало опасною. Дело «Сети» должно показать не только размах пыток и фальсификаций, но и масштаб страха, охватившего все, абсолютно все современное общество.

Анастасия Миронова.