Переводчики: наши дайны в России нарасхват

— Сначала спрошу: как чувствует себя русский мир в Латвии?

Ю. К.: — Лично я, пожалуй, не вполне соотношу себя с целым русским миром. Я русский Латвии. Это немножко иное. Интеграция русских во всем мире мне кажется весьма искусственной. Ведь в каждой стране люди существуют в большом… или не очень большом симбиозе с титульной культурой. Да, я носитель языка, в какой–то мере менталитета, но, мне думается, русские в разных странах разные. Тем более что мы сейчас говорим о культуре.

Я русский гражданин Латвии, который родился и прожил всю жизнь в Риге, я говорю как по–русски, так и по–латышски и достаточно неплохо знаком с культурой Латвии, в которой нахожу немало красоты и хочу приобщить к ней и других. Чтобы другие люди увидели, поняли, прочитали, прикоснулись, почувствовали… Поскольку культура в любом случае — это средство диалога. А сейчас время во многом стало временем конфронтации. Но очень хотелось бы, чтобы оно все–таки повернулось в сторону диалога, в сторону взаимопонимания и, наверное, уважения.

М. М.: — В этом году одна студентка филологического факультета писала реферат о моем творчестве и, естественно, задавала мне очень много вопросов. Она употребила термин — «русскоязычный поэт». При всей как бы справедливой дифференциации мне этот термин не нравится. Возможно, это какие–то личные ощущения.

Я написала ей: «Я русский поэт». Как говорил Витгенштейн, язык — это горизонт сознания. Язык моего сознания — русский язык. Это не носит никакой социальный, политический оттенок… Это я тут добавляю лишь потому, что сейчас все, что касается культуры, иногда носит оттенок политизированности. Конечно, это недопустимо, это не нужно, ибо не имеет никакого созидательного, конструктивного характера.

Это все рассуждение не о том. Сейчас настало время очень много работать в сторону русской культуры, в сторону налаживания подлинного диалога на полнокровном уровне латышской и русской гуманитарных культур.

Русскоязычный поэт? Во мне несколько кровей. Поляки, прибалты, славяне… Я четвертое поколение живущих в Латвии. Я ощущаю себя тем коренным жителем Латвии, тем коренным жителем Риги, который сейчас все–таки имеет право сказать очень многие вещи. Но даже самое жесткое мое заявление не может нести никакой политической нагрузки. Мой мессидж о другом.

Я считаю, что сейчас, особенно в гуманитарной культуре, настало время контекста. Чем бы ты ни занимался… культуртрегерством, литературой, музыкой… сейчас все зависит от того, в каком контексте ты работаешь. Существует ли этот контекст? На мой взгляд, очень долгое время в Латвии этого ощущения контекста не было. Особенно что касается русской, опять же употреблю этот не очень приятный мне термин, русскоязычной литературы.

— Это «русскоязычное» мне тоже режет ухо… Такой литературы нет. Есть русская, белорусская, украинская… А русскоязычная — это нечто суррогатное…

М. М.: — Да, это суррогатный, маловразумительный, мало понятный оттенок. И я надеюсь, что скоро этот термин, этот очень неприятный неологизм исчезнет. Для каких–то людей он что–то значит, но, думаю, опять–таки в контексте каких–то социальных манипуляций.

Но вернемся к контексту. Контекста существования русской литературы в Латвии не существовало (это мое мнение) достаточно долгое время. Существовали отдельные авторы. Отдельные талантливые поэты, прозаики, переводчики. Культуртрегеры — люди, которые что–то издавали.

Наш мессидж — воссоздание контекста. Главное, чем мы сейчас занимаемся — международная Балтийская гильдия поэтов. Все должно происходить не на уровне одиночных вспышек на черном небе русской словесности. Всем уже надоело слушать про тяжелые, темные времена. Вопрос — нужна ли поэзия? — для меня такой же, как какой процент кислорода должен быть в воздухе, чтобы человек мог дышать?

Восстановление контекста — это очень болезненный, мучительный и тяжелый процесс. Потому что эта вот энтропия… Уходят, уже ушли очень многие талантливые лингвисты, писатели, поэты. Такие как Людмила Азарова, Юрий Абызов, Леонид Черевичник, который, будучи гениальным редактором, работал с молодым поколением русских поэтов. Фигур их масштаба на данный момент в Латвии нет.
— Полагаю, что этот процесс сложнее и касается не только русского языка и литературы… Его, на мой взгляд, следует соотнести с ситуацией культуры в целом.

М. М.: — Да, процессы универсальные и параллельные для русской, для латышской литературы. В литературе нет понятия «звезды». Есть понятие «имена». Есть понятие «авторитеты», есть понятие «люди», на которых можно хотя бы опереться…

— Вы о литературе, а я о культуре. Вот совсем недавно в аналитическом сообщении Центра европейских исследований прозвучал тревожный сигнал: в республике развивался серьезный кризис духовных ценностей. Имеет ли он место?

Ю. К.: — Это констатировано только в Латвии? Или имеются данные, скажем, по Европе?
— Этот текст относится к Латвии. Но ведь есть масса сигналов, что Латвия тут не исключение.

Ю. К.: — Кризис духовных ценностей, несомненно, есть, но он совершенно не локализован в Латвии. Это, на мой взгляд, кризис очень серьезный, и он носит глобальный характер. А Латвия, в силу своей принадлежности к европейской группе стран и менталитетов, следует или, скажем, катится в этом фарватере. Потому что сопротивляться этому достаточно сложно.

Но тем не менее в литературном процессе Латвии, и в латышской, и в русской его части, все–таки появляются книги, публикации, которые свидетельствуют о том, что есть люди, которые достаточно серьезно, вдумчиво и глубоко анализируют эту ситуацию.

Моя личная внутренняя установка — обращение к красоте. Ее, красоты, не становится меньше, просто она потеснилась, отступила на второй план. Красоте нет места там, где властвует реклама, желание солгать, выдать одно за другое, где негласно утвердился жаргон, и блатная и обсценная лексика становятся нашей повседневностью, когда общение становится электронным, а одиночество вселенским. Человеческие отношения становятся все более ожесточенными.

Признаки конфронтации есть и на нашей маленькой территории. Люди сейчас, забыв о манерах и воспитании, стали более нетерпимо бороться за свое «я», стремясь к маленькому частному успеху и зачастую пренебрегая и традициями, и окружающими обстоятельствами. В этом смысле сейчас эпоха индивидуализма, в котором сложно консолидировать какие–то усилия. Очень непросто объединить людей под каким–то слоганом, направить их к какой–то цели. Тем более что сейчас никто никого не направляет.

Стихийное, броуновское движение, и для того, чтобы этот процесс все–таки двинулся в глобально позитивном направлении, естественно, нужны люди, которые определяют векторы этого движения. Векторов я сейчас в обществе вижу довольно мало. Идет обострение конфронтации, идет выяснение отношений, которое скорее напоминает свару, а не диалог.

Все фактически смотрят на землю, никто не смотрит на небеса, никто не смотрит на звезды. И это очень плохо. Потому что, когда человек сутулится, у него сокращается объем легких. Он меньше дышит.

Вследствие этого он получает меньше кислорода, который питает мозг. А от этого мысли становятся более плоскими и менее глубокими.

Поэтому я люблю остановиться, оглядеться, сделать глубокий вдох и почувствовать, как начинаю освобождаться от вериг суетного бытия. И тогда открывается красота. Человека, пейзажа, поступка, собственной или чужой мысли…

М. М.: — Говорят, сейчас время энтропии. Но я считаю, что миссия человека, который сейчас занимается, допустим, литературой, стала более объемной. Раньше можно было сказать: ты пишешь, создаешь текст, ты печатаешься, стараешься нести миру какой–то мессидж, и на этом твоя миссия ограничена. А сейчас настало время…

Я могу говорить на своем примере, на примере людей, которые находятся со мной рядом и пытаются что–то сделать. Сейчас тот же русский литератор в Латвии — это не только поэт, не только переводчик, не только писатель, это одновременно и культуртрегер, он устраивает перформансы… То есть его деятельность стала более полифонной.

Естественно, Латвия, как малое зеркало, отражает все тенденции, весь тот декаданс, который происходит в гуманитарной культуре в мировом масштабе.

И выражение одного из моих современных русских коллег по литературе, что поэзия утеряла свою сакральность, не плохая фраза. Это действительно так. Люди, создающие поэтические тексты, уже давно не являются не то что пророками в своем отечестве (в большом или малом), они в силу своей все–таки миссии перестали нести какое–то высшее знание.

— Слышал подобное. Типа — люди потеряли веру, поэзия стала товаром…

М. М.: — Я тут имею в виду не связь с религией, а с первоначальной ролью поэзии, когда она возникла. Поэты приравнивались к людям, которые несли высшее знание, какую–то часть сакрального знания о жизни…

Кем изначально были поэты? Почти жреческая каста. И, как ни странно, ХХ век, совпавший со временем великого атеизма, стал, на мой взгляд, и временем, когда поэзия постепенно стала терять свою вот эту очень важную функцию. Кто–то из классиков сказал, что в ХХ веке искусство перешло из категории прекрасного в категорию интересного. А интересное — это не столь безобидно, как кажется. Потому что, когда начинается интересное, начинается то, о чем вы сказали, — продукт. Литература начинает развлекать.

Ю. К.: — Функция, миссия поэзии когда–то действительно состояла в каком–то, может быть, даже прямом воздействии на сознание людей. Чтобы пробудить в них эмоции, сопереживание. Вспомним того же Пушкина: «…чувства добрые я лирой пробуждал». Сейчас полностью коммерциализированная индустрия развлечений очень серьезно оттеснила любого рода искусство в его классическом понимании.

В конечном итоге все пришло к тому, что во многих случаях в литературе исчезло понятие мессиджа. То есть, откровенно говоря, здесь трудно сказать, где курица, а где яйцо. Или — нет мессиджа, поэтому неинтересно. Или же — неинтересно, и поэтому нет мессиджа. Это какая–то своеобразная дихотомия.

М. М.: — Это петля Мебиуса…

Ю. К.: — Да, да… Вот и получается так, что возникает много текстов, которые, в принципе, не обращены ни к кому. Они в какой–то мере отражают сознание конкретного автора. А в общем все это зачастую оказывается некой калькой с существования в социальной сети… Как он встал, как он позавтракал, какую кошечку он погладил, какое дерево он увидел, что в желудке…

То есть это кого–то интересует, кого–то не интересует. И получается, что литература, существующая на таком уровне, далеко не во всех случаях даже изначально задумана как обращение к кому–то. То есть писатель перестал обращаться к кому–то.

Писатель в массе своей действительно стал существовать в какой–то области фауны, флоры, что ли. Он попал в декоративный ряд других шоуменов, в котором явно проигрывает скоморохам, владеющим искусством зрелищности. Форма победила содержание.

М. М.: — Тут я хочу дополнить… Я вспомнила одну из своих первых встреч с Леонидом Черевичником. Я пришла в журнал «Даугава», он вынул блокнот и стал заносить данные — где живете и т. д. Внушительного вида красный блокнот. Он сказал: «Я сюда заношу авторов, которые ко мне приходят».

Мне было девятнадцать лет, я смотрю на этот красный блокнот и спрашиваю: «Вы что, писателей в Красную книгу заносите?» Ему это очень понравилось, и он сказал: «Теперь я так и буду говорить».
К сожалению, спустя долгие годы эта фраза оказалась пророчеством. Отсутствие контекста. Люди, которые уходят. Поколение, которое не приходит на смену… Редкий исчезающий вид — поэты. Да, это Красная книга латвийской поэзии.

И я хочу сказать еще о миссии, о работе переводчика. Ведь я сама долгие годы существовала без осознания того, что мне нужен какой–то контекст. Так сложилось, что я очень рано начала и писать, и выступать… Виктор, вы знаете, для меня вся эта литературная история началась очень давно.

В Риге у меня было около 30–40 авторских вечеров, много выступлений, пять книг переводов… И подсознательно для меня ощущение вот этого существования вне контекста очень долгое время было органично. Ты создаешь свои проекты, ты пишешь книги, пишешь тексты, арендуешь какие–то клубы для собственных перформансов, куда–то едешь, у тебя есть своя публика, и ты понимаешь, что твой, пусть маленький мессидж до кого–то доходит. Такое ощущение было очень долго. Потому что поэт — одинокий волк. Ему это состояние очень нужно.

Но с того момента, как я стала заниматься переводами, я поняла, что контекст должен существовать. Потому что при отсутствии системности, отсутствии структурности, без понимания, в какой среде ты живешь, что здесь происходит… в конце концов, начинается это вот высокогорное удушье. То есть среда — это все–таки очень важная кровеносная система, и ты понимаешь, что должен и воссоздавать контекст, и существовать в этой среде.

Так вот, наверное, на подсознательном уровне сначала появилась Балтийская гильдия поэтов. Я стала ее участником. И в последние годы мы пытаемся делать уже то, что в кавычках называется культуртрегерством. И возникло ощущение этой вот консолидации. Очень редкое для меня чувство. Абсолютно как бы не имманентное раньше.

Долгое время я прекрасно обходилась без этого. Но мне кажется, что каким бы ты ни был социопатом или волком–одиночкой, гением, не гением, настало время, когда достигнут какой–то критический уровень. Может быть, я ошибаюсь. Может быть, все мажорно и замечательно…

Ю. К.: — На самом деле ситуация сейчас действительно такова, что если ты не будешь действовать по собственной инициативе, то абсолютно ничего не произойдет. Я согласен с Миленой в том, что системность отсутствует. Но если говорить о нашей с Миленой ипостаси переводчиков, то это, пожалуй, единственный контекст, который не исчез. Но и он недостаточен, угасает.

Существуя в контексте латышской культуры, латышской поэзии, мы понимаем огромный потенциал этой литературы. Латышская литература, латышская поэзия всегда привлекали большое внимание, и я был тому свидетель еще в годы существования, так сказать, «империи зла». Переводы на русский язык всегда вызывали очень большой интерес на территории, где читали по–русски. И мне кажется, что сейчас латышская культура в определенном смысле теряет свои возможности.

Несмотря на то, что во всех уложениях, во всех уставах и творческих организаций, и Культуркапитал–фонда, и Ассоциации творческих союзов записано, что основная задача любого проекта — это расширять и углублять образ Латвии в мире.

Наша с Миленой миссия — служить проводниками латышской литературы, мы, как говорится, готовы расширять и углублять и чувствуем, что наш потенциал не использован. Потому что нет системы, нет заинтересованности. А ведь существует огромная аудитория интересующихся, которые могли бы читать латышскую поэзию по–русски.

Я это очень хорошо знаю, поскольку и Милена, и я в последние годы участвовали в международных фестивалях поэзии, которые проводятся на разных территориях. В Эстонии, в России, в Германии, на Украине… И везде с большим интересом слушают переводы, которые мы читаем. Потому что латышская поэзия имеет свои отличительные признаки.

Она имеет свою особую поэтику, специфические фигуры речи, с которыми можно познакомить других людей. И достаточно часто люди слушают с восхищением. Потому что никогда такого не читали и не слышали. Это здорово! Это замечательно! И ты чувствуешь себя в какой–то мере на переднем крае.

Миссия переводчика как некоего моста очень важна. И, к счастью, благодаря нашему существованию миссия еще существует. Но, к сожалению, системного интереса к переводу на русский язык у нас в латышской культуре не наблюдается.

Да, есть огромная территория справа от нас, где люди с большим интересом будут читать переводы с латышского. Но, кроме этого, существуют огромные русские диаспоры в Европе. В Америке живет три с лишним миллиона русских. В Германии — 500 тысяч. Во Франции — примерно столько же. В Великобритании много русских. И есть же возможность предложить людям европейскую поэзию на русском языке…

Интересную поэзию, которая отличается от традиционной русской, поэзию, которая существует, может быть, в несколько ином пространстве… Иногда открываешь какую–то книгу и немеешь от восторга. Я перевожу только то, что вызывает во мне внутренний отклик. Когда начинает немножко учащаться сердцебиение, когда ты совершенно очаровываешься латышскими созвучиями и потом пытаешься их трансформировать в русскую форму для того, чтобы это услышал кто–то другой. Это желание поделиться, к счастью, еще не ушло.

М. М.: — Я хочу добавить, что для меня тоже было очень большим откровением, когда в какой–то момент я стала не просто печатать свои переводы в разных замечательных изданиях, а выезжать с ними, скажем, на Львовский форум, где мне говорили: «А ты привезла книгу Лианы Ланги, о которой говорила? Нам очень хочется ее прочитать».

Когда я приезжала в Москву, мы с Лианой Лангой делали презентацию ее книги «Вещество взгляда» в салоне классики XXI века и видели реакцию публики. На Тартуском фестивале, услышав стихи Аманды Айзпуриете, люди из Петербурга просили меня прислать им переводы латышской поэзии. Это огромная незаполненная ниша, это голод. Нет переводов. И, как только ты куда–то едешь и представляешь латышскую поэзию, это вызывает очень большой интерес.

Но самое большое для меня откровение было, когда где–то лет семь назад я участвовала в проекте Института литературы, фольклора и искусства ЛУ. Это был очень большой мультилингвальный проект: латышские дайны на четырех языках — русском, немецком, английском и на языке оригинала — латышском. Проект длился несколько лет. Я была редактором русской версии. Я отредактировала и перевела 1 200 латышских дайн, и когда этот огромный мегапроект был закончен, то он вызвал очень большой интерес. Через пару лет экземпляров книг этих дайн в магазинах ни в Риге, ни в Петербурге уже не было.

То есть все эти разговоры с одной стороны об элитарности поэзии, с другой — о том, что сейчас это никому не нужно, искажают суть. Интерес есть. В том числе очень большой интерес к латышской переводной литературе, который сейчас удовлетворяется хорошо если на десять процентов.

Виктор АВОТИНЬШ