От Мурманска до Маньчжурии: рижанин Геннадий Корешков отправился на войну в 17 лет. Добровольцем

— Я родился в Сердобске, который расположен между Саратовом и Пензой. Свое название город получил благодаря небольшой реке Сердоба, которая входит в бассейн Дона. Родители из крестьян. Отец в молодости даже был бурлаком на Волге, тягал баржи. В нашей семье было 8 детей: трое мальчиков и пять девочек. Старший брат Саша, 1915 года рождения, погиб в 41–м году под Оршей в Белоруссии. Второй брат — Володя, 1924 года рождения, прошел всю войну. Он был сначала пулеметчиком, а потом танкистом. Его 5 раз тяжело ранило. Но выжил.

— Где вы встретили начало войны?

— В Сердобске. Меня направили учиться на столяра в ремесленное училище. Потом этой профессии я посвятил всю свою жизнь. 40 лет отработал в мастерских автобазы МВД Латвии. Знаю о дереве все — от и до. А тогда, в 1941 году, мы изготавливали для нужд фронта сани. Это ведь отличное средство передвижения. Зимы–то были снежные — не такие, как сейчас.

Устанавливали специальное снаряжение. Ездили в лес за материалом — молодыми дубками. Стволы специально загибали соответствующим образом. Потом детали как следует укрепляли. Все оковывали, чтобы саням не страшны были никакие нагрузки. Но я постоянно рвался на фронт. И тут меня взяли на оружейный склад в военкомате. Я должен был заниматься с призывниками, поскольку в ремесленном училище военное дело было отлично поставлено. Чистили оружие и прочее. Но я сразу предупредил начальника 2–й части нашего военкомата: «Как только поступит разнарядка, прошу послать меня воевать!» А он мне в ответ: «Зачем тебе это нужно? Ты ведь можешь остаться дома!» Однако я не сдавался.

И наконец дождался: в начале 1943 года пришла разнарядка о том, что нужны матросы в Северном морском пароходстве. А какой же мальчишка не мечтает о море? Курсы в Архангельске продолжались всего неделю. Изучали такелажное дело и прочие дисциплины. А потом отправили в Мурманск. Там я познакомился с будущим знаменитым оперным басом Борисом Штокаловым. Он окончил Соловецкую школу юнг. Позже его заметил сам Георгий Константинович Жуков, по настоянию которого Боря поступил на вокальный факультет Уральской консерватории.

А тогда ему было всего 14 лет. Поскольку он был очень длинным, его стали называть Мачтой. Он умер в 2005 году в 74–летнем возрасте. Конечно, после войны я внимательно следил за его творчеством. До сих пор храню пластинки. Но во время войны наши пути разошлись. Я, 16–летний пацан, попал на «Вятку». Мы доставляли из Мурманска боеприпасы в Киркинес, Лиинахамари, Печенгу. Назад забирали раненых. Их было очень много. Немцы сильно наседали.

— «Вятка» была гражданским судном?

— Да. Тем не менее мы были до зубов вооружены. По бортам и на корме стояли ракетницы, на полубаке была размещены пушка–сорокапятка. На верхнем мостике укрепили парочку автоматических пушек «Эрликон». Поскольку меня сразу засимпатизировал старпом Яков Герасимович Дьяченко, он поставил меня на руль. Все кричал: «Кореш, идти на руль!» Так я все время и управлял. Вел очень аккуратно, чтобы не напороться на мину. Кроме того, море бороздили вражеские подводные лодки. Но у меня была легкая рука.
Семь осколков в ноге

А в случае чего сразу бросался к «Эрликону», чтобы отстреливаться во время авианалетов. На нас обычно наседали «мессершмитты». У меня до сих пор в ноге семь осколков. Я потом не раз просил врачей: мол, не хотите их вытащить? А они мне: «Не надо. Они у вас отлично прижились!»

Вспоминаю об осколках, когда ногу ломит: иногда боль довольно сильно беспокоит. С другой стороны, мне уже столько лет, что поздно что–то вытаскивать. Такие ранения у нас называли брызгами. В целом мне очень повезло. Ведь на наших глазах не раз подрывались суда.

Скажем, «Революция» разлетелась буквально в щепки. Торпеда попала прямо в центр. Погибло немало людей. Досталось и нашей «Вятке». Торпеда ударила в нос. В итоге я оказался в воде. Как сейчас помню, это случилось 24 декабря 1944 года. Было жутко холодно. Вода ледяная. Это ведь Север, а не Африка. Достаточно считанных минут, чтобы околеть. И тут я заметил шлюпку. Видимо, с «Революции». Но залезть наверх уже не было сил. Руки совершенно онемели. Так бы и пошел ко дню, если бы меня не заметили. Оказывается, в шлюпке сидел какой–то человек.

До сих пор не знаю, кто он такой. Но спасибо — втащил. Хотя сам так замерз, но не мог даже говорить. И тут нам повезло: на нас наткнулся «морской охотник», который сопровождал караван. «Тут двое!» — кто–то закричал. Затащили на палубу. С меня все так и текло. Ничего не соображал. Только смотрел на окружающих безумными глазами. Так они мне скорее подносят стопку. В ней был чистый спирт. Выпил и отключился. Очнулся уже в госпитале. Провалялся неделю, а потом снова в море. А «Вятку» отогнали на ремонт.

— Где встретили день Победы?

— В Мурманске. Кругом все начали стрелять. Включили прожектора. Хотя 9 мая Великая Отечественная война для меня не закончилась. Отправили на Восток на войну с японцами. Переучили на водителя знаменитого танка Т–34. Он легкий, очень здорово было на нем ехать. Мы освобождали Маньчжурию. Меня посадили в танк и сказали: «Шуруй вперед!» Я начал было артачиться: мол, толком еще ничего не освоил. «Ничего, на месте освоишься!» — последовал ответ. Встретили японцев в районе города Чанчунь.

Выгоняли их, чтобы освободить территорию для китайцев. Теперь Чанчунь — административный центр одной из провинций Поднебесной. А тогда, в конце 1945 года, мы очень удивлялись тому, что японцы бросались на нашу броню с клинками, которые тут же ломались. Мы двигались по кочкарнику, а они нас «рубили».

Когда взяли их в плен (а они и сами сдавались в массовом порядке), поинтересовались, зачем они в нас тыкают клинками. «А нам командиры сказали, что советские танки сделаны из фанеры…» — объяснили вояки. Конечно, я и в Маньчжурии мог тысячу раз погибнуть. Но и тогда судьба меня берегла…

— Как вы оказались в Риге?

— Благодаря старшей сестре Анне. Она прибыла в Латвию вместе с мужем–майором. А я после войны вернулся в Сердобск. Латвия бурно развивалась. «Приезжай, здесь очень нужны мастеровые люди! К тому же ты у нас трезвенник!» — позвала сестра. И как в воду глядела. Я приехал, а тут как раз Лиго отмечают. Народ прыгает через костры. Все пьют, а я — трезвый. Один мужчина поинтересовался: почему не пьешь? «Не любитель!» — объяснил ему. А он мне в ответ: «Нам такой нужен!» Так я оказался в автохозяйстве МВД.

Дмитрий МАРТ.

Школьная фотография, датированная 15 июня 1941 гогда. Ребята еще не знают. что через несколько дней начнётся война. Геннадий Корешков — справа в верхнем ряду.