Один из бессмертного полка: судьба полковника Подберезина

Рижанин Борис Подберезин написал книгу «Память» о своем легендарном отце полковнике Илье Михайловиче Подберезине. Он командовал полком 212 стрелковой дивизии, освобождавшем от фашистов Ригу. У Бориса сохранилось масса архивных документов, связанных с военной биографией отца, которые он использовал при написании книги.

«22 июня 1941 года в Моздоке был праздник. С раннего утра нарядные семьи с детьми устремились к городскому стадиону – там проводились конно-спортивные состязания. Участвовал в них и мой отец, в то время – начальник штаба 33-го Терского казачьего кавалерийского полка Илья Михайлович Подберезин.

В свои 39 лет, он ни в чём не уступал молодым соперникам. А когда дело дошло до джигитовки и вольтижировки, показал невообразимые чудеса верховой езды. Победителя определить не успели: внезапно состязания прервали и попросили всех покинуть стадион. Отец повёл лошадь в конюшню, мама с моей старшей сестрой вернулись домой. Там и узнали от соседей: началась война.

К этому роковому дню за спиной отца уже был богатый боевой опыт. В 15 лет он сбежал из дома, прибавив себе три года, записался добровольцем в Красную армию и провоевал всю Гражданскую войну. Шестнадцатилетним парнем командовал отрядом конных разведчиков в сто сабель. Два ранения и первый орден – Красного знамени. Потом сражения Советско-польской войны, бои на Дальнем востоке…

После смерти отца в 1990 году ко мне перешёл его архив – тысячи документов, фотографий, военных карт, писем.

Фото с врагом народа

На одной из папок надпись: «Награждение 1938 года». Среди бумаг пожелтевшая, вся в трещинках групповая фотография. В первом ряду «всесоюзный староста» М. И. Калинин, командующий Особой дальневосточной армии маршал В. К. Блюхер, его заместитель И. Ф. Федько. Среди двух десятков командиров, запечатлённых на снимке – мой отец. Фотографию сделали в Кремле после награждения командиров-дальневосточников «за проявленные ими мужество и самоотверженность в боях с врагами советской власти». Отец удостоился ордена Красной Звезды и, теперь уже раритетной, медали ХХ лет РККА.

Через несколько месяцев маршала Блюхера арестовали, обвинив в участии в антисоветской организации и военном заговоре. Прочитав об этом в газете, отец спрятал фотографию в вентиляционной шахте туалета. Все знали: если репрессирован человек такого ранга, всё, что напоминало о нём, уничтожалось. Из Большой советской энциклопедии удалялись страницы, из кинохроники вырезались кадры, фотографии с руководителями страны изымали, фотонегативы уничтожали.

Вскоре отца вызвали в особый отдел и попросили сдать снимок. Он с деланным смущением пояснил: «Не могу. Нет фотографии. Мы в Москве после награждения отмечали это событие… В общем…Потерялась…».

Крамольный снимок хранится у меня до сих пор. После реабилитации о Блюхере написали книгу. Издатели просили отца помочь – фотографий с награждения 1938 года было не найти даже в госархивах.

«Ярость благородная»

Отец отправился на фронт в кубанке с красным верхом, в чёрной бурке, галифе и сапогах с казачьей плёткой за голенищем. Был назначен командиром 122-го кавалерийского полка 4-й кавалерийской дивизии. Начал войну на Брянском фронте, там же, где сражался в Гражданскую. В боях под Трубчевском был ранен, но быстро вернулся в строй.

Две армии Брянского фронта попали в окружение, причём полк отца был отрезан от других частей дивизии. Неся большие потери, пробивались на восток. Выручили легендарные брянские партизаны – вывели остатки полка лесными тропами из окружения.

Отца перевели из кавалерии в пехоту, назначили начальником штаба 55-й стрелковой бригады, которую бросили на защиту Москвы. Эшелоны с войсками для обороны столицы получали безоговорочный приоритет. Каждый состав на полных парах тащили по два паровоза, останавливаясь только для заправки водой и углем.

К декабрю бригада была уже в Москве. Тысячи горожан готовили столицу к обороне: рыли рвы, устанавливали противотанковые «ежи». Небо белело стратостатами. Это были, возможно, самые тревожные дни войны. Катастрофические потери в «котлах» под Брянском и Вязьмой. Паника в Москве. Гитлеровские войска в 30 километрах от Кремля, немецкие офицеры в бинокли рассматривают столичные улицы. Войска Рейха получили приказ готовить парадную форму для торжественного вступления в Москву. Казалось, случится самое худшее и непоправимое. Не только враги, но и друзья нашей страны не сомневались: судьба Москвы предрешена, а её падение – дело нескольких дней.

Отец вспоминал, как скребли на душе кошки, как мутило от чувства безнадёжности. Ещё вспоминал, что многие укрепились в вере, узнав о параде на Красной площади 7 ноября, о том, что, отправив правительство в эвакуацию, Сталин остался в Москве.

На рассвете 6 декабря началось наше первое серьёзное контрнаступление. Отцу, кавалеристу, приходилось в боях осваивать пехотную науку. Про бойцов, ещё недавно сугубо штатских людей, и говорить нечего – многие винтовку толком держать в руках не умели. Что же они могли противопоставить отлично обученной и вооружённой немецкой армии, обладавшей богатым боевым опытом, не знавшей ни одного поражения, сокрушившей всю Европу? Читая фронтовые письма, слушая разговоры ветеранов, я понял: главной силой этих людей была несокрушимость духа, неимоверная любовь к своей земле, патриотизм в самом высоком его значении.

Когда стали теснить врага, добавился ещё один фактор: красноармейцы видели, что оставляли за собой фашисты. Видели спалённые дотла деревни, тела замученных, расстрелянных и заживо сожжённых людей. Отец рассказывал: на улице освобождённого посёлка они увидели тела казнённых женщины и маленького ребёнка. Кто-то из бойцов притащил лист картона, написал на нём: «Отомсти!». Положил рядом. Все, кто шёл следом, видели эти два тела и надпись. Ещё не была написана статья Ильи Эренбурга «Убей», не родились строчки стихотворения Константина Симонова «Убей его», а кипящая ярость уже раскатывалась в сердцах бойцов.

Судьба его берегла

Вместе с семьей. Довоенное фото.

В январе 1942-го началось новое наступление. Медленно, но продвигались. Освободили Шаховскую, вошли в Смоленскую область, отбили у немцев деревню Титово. Отец описал, что случилось в этой деревне 23 января, озаглавив свою записку словом «Судьба»:

«В деревне Титово, Смоленской обл. после освобождения нами деревни я, не спавший много ночей, прилёг в горнице на нары вздремнуть и подостлал бурку, а под голову положил планшет с картой и папаху-кубанку. В передней комнате хаты была связь, адъютант и оперативный дежурный. Не успел я уснуть, как входит дежурный и докладывает, что штаб 20-й армии вызывает меня к телефону.

Я поднялся и только успел выйти и закрыть дверь, как за ней произошёл взрыв. Когда после разговора по телефону я вошёл в комнату, то увидел дыру в потолке над местом, где я лежал. Снаряд немцев из деревни Крутицы (2 км западнее) пробил потолок и разорвался на месте, где я лежал.

Бурку, кубанку и планшет изрубило осколками. Я отправил в посылке семье планшет и пару осколков. Мать использовала часть планшета для подмёток на обувь дочке. Карту прилагаю. Всё-таки удача мне сопутствовала на войне».

Эта карта, пробитая осколками, хранится у меня до сих пор. А удача сопутствовала отцу не всегда. За деревню Крутицы (из которой прилетел снаряд) дрались два месяца, но взять не смогли, а отца в одном из боёв в очередной раз ранило.

Нечаянная радость

Пока отец сражался на фронте, мама с моей старшей сестрой Ирой голодали и мёрзли в Чкалове (теперь – Оренбург). Там случилась нечаянная радость эвакуационной жизни – привезли кино. Мама с Ирой засобирались, принарядились.

Перед фильмом крутили фронтовую кинохронику. Вдруг моя пятилетняя сестра закричала на весь зал: «Папочка! Это мой папа!» Действительно, на экране был отец. Он стоял со снятой папахой перед строем и держал речь.

Публика в зале застыла в недоумении. Остановили сеанс, стали разбираться. Всё подтвердилось! Тогда уговорили киномеханика, и он несколько раз прокрутил эпизод с отцом, а после сеанса вырезал из плёнки несколько кадров и подарил Ире.

А было так. Под Волоколамском проводилась траурная церемония на месте захоронения легендарных героев-панфиловцев. В торжественном церемониале участвовала бригада отца, и он произносил у могилы речь. Этот эпизод и засняли кинодокументалисты для фронтовой хроники.

Спустя почти сорок лет я нашёл документальное подтверждение тех событий. 18 ноября 1981 года «Литературная газета» поместила очерк

А. Кривицкого «Первый обелиск» – о панфиловцах. Во время войны автор был военным корреспондентом, участвовал в той самой траурной церемонии, сделал несколько фотоснимков. В очерке он вспоминал:

«Возле могилы фронтом на запад построен полк. Не шелохнувшись стоят бойцы. Большинство из них ещё не были в деле. Их поведёт в бой полковник Подберезин. Перед неподвижным строем бойцов у могилы героев полковник Подберезин произносит торжественные слова гвардейской клятвы: «Победить или умереть!» Звучит команда к ружейному салюту. Бойцы, образующие каре, по старому воинскому церемониалу держат винтовки «на караул». Начинается торжественный марш войск».

Люди стальной воли

В архиве отца на одной из папок надпись: «Хлепень». Ниже дописано: «Здесь материал о подвиге пятидесяти автоматчиков 150-й отдельной стрелковой бригады.

Опорный пункт Хлепень Сычёвского р-на Смоленской обл. по очереди атаковали две дивизии и одна бригада, взять не смогли, а 50 автоматчиков его взяли. Этот эпизод и эти люди будут в моём сердце до моего последнего вздоха».

В те дни фронтовая газета поместила статью «Как был взят опорный пункт врага» с подзаголовком «Отважные действия бойцов командира Подберезина». Следом вышло ещё пять материалов. А 12 декабря 1942 года о Хлепне рассказала центральная пресса – «Известия» напечатали большую, в половину полосы, статью своего спецкора Бориса Ямпольского. Называлась она «Люди стальной воли». Люди стальной воли…

Многие ли из «нынешнего племени» поверят, что всё это правда? Что действительно были такие люди, преисполненные мужества, готовые к самопожертвованию? Были. И некоторых из них я знал. После войны отец разыскивал своих однополчан, и через 20 лет после победы нашёл больше десяти участников штурма Хлепня. Был среди них и командир героической группы Яков Никитович Габов. Причуды судьбы: он все эти годы жил в Риге, в 20 минутах езды от нас. Яков Никитович часто бывал в нашем доме, и я хорошо помню этого скромного, тихого человека.

Освобождение Риги

В архиве отца сохранилась фронтовая газета, напечатанная 14 октября 1944 года и номер журнала «Огонёк». Оба издания вышли с «шапками»: «Привет героям Риги!»

Решающие, очень тяжёлые бои за столицу Латвии велись под Сигулдой. Когда немецкая оборона там была прорвана, путь на Ригу оказался открытым. Части 374-й и 375-й стрелковых дивизий и 285-й отдельный моторизованный батальон форсировали Кишэзерс. Полк отца в это время обошёл озеро Югла с юга и первым ворвался в центр города. Дважды орденоносец старшина Попов водрузил красное знамя над зданием на углу Бривибас и Меркеля. Этот момент запечатлел поднявшийся с Поповым на крышу фотограф политотдела рядовой Мутовин. Он же фотографировал на память пехотинцев вместе с самоходчиками на фоне памятника Свободы и оперного театра.

За взятие Риги отец был награждён полководческим орденом Александра Невского, который ценил выше своих других наград – трёх орденов Красного знамени, орденов Ленина, Кутузова, Суворова, Красной звезды…

В начале февраля дивизия, которой командовал отец, форсировала Одер у города Кюстрин. На дорогах у границы рейха появлялись самодельные щиты с надписью «Вот она, проклятая Германия!». До Берлина оставалось всего 60 километров! Вся дивизия мечтала о том, как вступит в поверженную столицу врага. Но для отца эта мечта оказалась несбыточной – старые раны напомнили о себе осложнениями, врачи были непреклонны: необходимо лечиться.

На фронт он уже не вернулся – отправили учиться в Академию Генерального штаба. Утешением стал салют Победы, за которым он наблюдал с Красной площади. Сквозь всполохи салюта перед его глазами возникали лица его бойцов и командиров, всех, кто сражался за общую победу, тех, кто дошел до нее и тех, кто сложил голову на полях сражений.