Неофеодализм? Как вы назовёте систему, в которой управляющие не отвечают за результаты управления

Как посетовал как то Наполеон в разговоре с Меттернихом: «Ваши государи, рожденные на троне, могут быть разбиты двадцать раз и всякий раз возвращаться в свои столицы. Я этого не могу, потому что я солдат-выскочка…»

Не случайно классический капитализм шел рука об руку с классической демократией, сокрушая сословный порядок. У них был общий принцип — ответственность. Предприниматель отвечал капиталом, политик — мандатом. Конечно, эта система никогда не работала столь безупречно, как в учебнике, но норма была именно такой: право принимать решения неотделимо от ответственности за последствия — Наполеон не даст соврать. Сейчас в Латвии всё несколько по другому, но надо сказать, что началось не с неё.

В 2008 году такие мировые финансовые гранды AIG, Citigroup, RBS оказались на грани банкротства. Но государства сочли их крах слишком опасным и бросились их спасать. Одной AIG американские власти предоставили возможность получить более 182 миллиардов долларов помощи.

Причем AIG Financial Products, находившееся в самом центре проблем компании, при этом выплатило топ-менеджменту 165 миллионов долларов так называемых retention bonuses. И это после государственного спасения компании!

Или вот Ричард Фулд, руководивший изчезнувшем в пике Lehman Brothers. Что не помешало ему получить бонусов на 260 миллионов только за 2004–2007 годы (и это только то, что смогли раскопать по документам). А после краха банка Фулд как ни в чем не бывало вернулся в инвестиционный бизнес. Настоящий Габсбург XXI века: банк исчез, акционеры потеряли деньги, а принадлежность к управляющему сословию сохранилась.

Именно с того самого 2008 года выражение too big to fail — «слишком большой, чтобы рухнуть» — стало характеристикой эпохи. Логика спасения финансовых гигантов могла быть рациональной. Но вывод получился неприятный: риск можно переложить на общество, не лишившись ни состояния, ни карьеры, ни принадлежности к элите.

И вот круг, кажется, замкнулся. Государство и крупный капитал все теснее переплетаются. Бизнес получает государственные гарантии, кредиты и спасательные круги; государственные предприятия усваивают корпоративный язык бонусов, наблюдательных советов, KPI и «эффективного менеджмента». Возникает гибрид, взявший от капитализма право распоряжаться огромными деньгами, а от государства — возможность не отвечать собственным кошельком.

Феодал сохранял положение независимо от качества управления. Советский номенклатурщик мог провалить порученное дело, но остаться внутри управляющего сословия. Современный топ-менеджер или политик наследует этим стратам: в худшем случае они меняют одно теплое кресло на другое.

Посмотрим на две самые знаменитые хозяйственные истории современной Латвии — airBaltic и Rail Baltica. Объединяет их одно удивительное свойство. Чем больше требуются суммы и чем дальше результат от первоначальных обещаний, тем труднее понять: кто именно за это отвечает?

Много лет нам рассказывали об истории успеха airBaltic: современный флот, уникальная бизнес-модель, будущая биржа, сто самолетов, превращение Риги в авиационный хаб. Во главе всего этого стоял Мартин Гаусс, руководивший компанией с 2011 по 2025 год. Теперь airBaltic находится в процедуре Chapter 11, намерена сократить флот, вернуть двадцать лишних самолетов и реструктурировать долги.

А где Гаусс? У Гаусса все в порядке. Сегодня он генеральный директор национальной авиакомпании Бахрейна Gulf Air. Новый работодатель представляет его годы в airBaltic как историю руководителя, превратившего латвийского перевозчика в «прибыльную и инновационную авиакомпанию».

Замечательно, разве нет? Государство и кредиторы разбираются с долгами, прежние планы развития отправлены в корзину, а человек, четырнадцать лет возглавлявший предприятие, продолжает карьеру уже в другой стране.

Еще нагляднее Rail Baltica. С 2017 по 2023 гг. латвийская часть проекта подорожала с 1,97 до 9,59 миллиарда! Государственный контроль указывал на проблемы управления: решения об изменении проекта трудно проследить, Кабинет министров был недостаточно вовлечен в надзор, Министерство сообщения не всегда предоставляло правительству полную информацию. Еще в 2020 году аудиторы предупреждали о недостатках управления проектом и рисками.

И тут хочется задать самый примитивный вопрос: а кто-нибудь ответил?

Не выступил перед телекамерой со словами о «комплексной оценке ситуации» и не создал очередную рабочую группу. Кто ответил карьерой? Кто после многократного роста стоимости сказал: это было мое решение, моя оценка оказалась ошибочной, поэтому я ухожу?

Современная версия номенклатуры стала гораздо изящнее. Есть конкурсы, наблюдательные советы, KPI, стратегии устойчивого развития и английские названия должностей. Но результат порой подозрительно знаком: проект провален — система продолжает работать, деньги потеряны — ответственного найти невозможно, руководитель ушел — вскоре обнаруживается в другом хорошем кресле.

С политиками происходит то же самое. Министр принимает решение, последствия которого будут разгребать через пять лет, но через пять лет он уже депутат, евродепутат, советник или член какого-нибудь правления. Один начинает проект, второй меняет его параметры, третий обнаруживает нехватку денег, четвертый создает комиссию, чтобы выяснить, почему денег не хватает. Идеальная система коллективной ответственности — то есть практически полного ее отсутствия.

Латвия словно выработала собственную разновидность too big to fail:

Too important to be responsible — слишком важен, чтобы отвечать.

airBaltic нельзя просто закрыть: национальный перевозчик, аэропорт, сообщение со страной, рабочие места? Rail Baltica нельзя бросить: геополитика, европейское финансирование, уже вложенные деньги? Возможно, но из необходимости спасти проект вовсе не следует необходимость избавить от ответственности тех, кто им управлял.

Старый капитализм был жесток, а классическая демократия далеко не всегда справедлива. Но оба строились вокруг одной идеи: получив власть — над капиталом или над государством — ты отвечаешь за результат. Капиталист рисковал капиталом, политик — властью и репутацией.

Сегодня эта связь разрывается. Убыток остается обществу, а ответственность растворяется в воздусях между акционером, министерством, наблюдательным советом и очередным аудитом.

Так круг и замыкается. Мы начинали с феодала, положение которого почти не зависело от результатов его хозяйствования, прошли через буржуа, рисковавшего состоянием, и политика, рисковавшего властью и репутацией, — и пришли к новому управляющему сословию, которое распоряжается чужими миллионами и миллиардами, почти ничем собственным не рискуя.

Остается два вопроса. Первый:

какого размера должен быть провал, чтобы в Латвии наконец появился человек, который за него отвечает?

И второй: как же нахзывается счистема, которую мы построили? Неофеодализм? Или будут другие варианты?

Ксаверий БЕЛЫЙ.