Историю русской книжной графики трудно представить без Добужинского. Его иллюстрации, обложки, книжные марки, заставки украшают множество изданий дореволюционной России. В 1914 году он начинает работать для балета. Дягилев вызвал его в Париж для исполнения декораций. Делал он также эскизы к костюмам в дягилевских балетах и был одним из тех, кто внес вклад в блистательный «Русский сезон» в Париже перед началом мировой войны.
Годы революции и Гражданской войны Добужинский прожил в Петрограде. «На моих глазах город умирал смертью необычайной красоты, и я постарался перед тем, как его покинуть навсегда, посильно запечатлеть его страшный, безлюдный и израненный облик», — писал художник. Одна из последних его работ в советской России — иллюстрации к «Белым ночам» Достоевского, оставляющие незабываемое впечатление.
В 1924 году Добужинский при содействии Юозаса Балтрушайтиса — выдающегося литовского поэта, а в те годы посла Литвы в советской России, получил литовское подданство и эмигрировал в Каунас — довоенную столицу Литвы. Его предки — польские дворяне — были выходцами с территории Литвы, из Добужи. В царское время Мстислав окончил в Вильнюсе гимназию, позднее посвятил Вильнюсу цикл работ «Старый Вильнюс». Позднее он помог Чюрленису, который приехал в Петербург и нашел кров в семье Добужинского.
После эмиграции в Литву государство, чтобы поддержать мастера, купило большую коллекцию его работ, которые с того времени хранятся в Национальном художественном музее в Каунасе. А когда Добужинский стал во главе Художественной мастерской Государственного литовского театра, он приглашал своих коллег из Парижа — поддерживая их.
И все–таки центром культурной русской жизни в странах Балтии была Рига. Не случайно художник стал часто гостить в соседней Риге, а затем окончательно переехал сюда.
Вот как описывает первую встречу с мэтром рижский довоенный художник Евгений Климов.
«Приходите ко мне завтра утром, у меня проездом остановился мой двоюродный брат — художник Добужинский», — говорила мне весной 1924 года педагог Е. Ступина. Я был тогда студентом, творчество Добужинского мне очень нравилось — еще юношей стал собирать открытки с видами Петербурга работы Добужинского. Возможность встретиться с художником меня, конечно, очень заинтересовала, в назначенное утро я был на квартире Ступиной. И вот в столовую вошел высокий, статный человек. Нечто породистое чувствовалось в его благородном и красивом лице. Открытый большой лоб, удивительно изящная улыбка, мягкий грудной голос — все было в нем очаровательно. Говорил он медленно, его юмор был тонок и сдержан…»
Переезд в Латвию по времени совпал с основанием в Риге иллюстрированного журнала «Перезвоны». Редакция придавала особое значение оформлению своего издания и стремилась представить журнал как орган русского творческого слова, искусства и художественной старины. Добужинский стал постоянным сотрудником журнала. Он устраивает также персональные выставки, читает лекции, дает интервью для эмигрантской печати, пишет для рижской газеты «Сегодня» воспоминания о художниках Баксте и Яковлеве, об издателе Гржебине, статью о постановке «Ревизора» в эмигрантском театре.
В эти годы Климову иногда удавалось встречаться с мастером. Начинающего художника интересовали его взгляды на искусство, на то, где ему лучше работается — дома или на природе. «Идеально, когда рисунок и краски взяты прямо на природе, — говорил Мстислав Валерьянович. — Но я не люблю, когда мне мешают и смотрят, как я работаю. Я нередко делаю краткие заметки на клочке бумаги, затем дома их разрабатываю и с этой работой снова иду на то же место и проверяю себя. Хотя домашняя работа и рассудочна, но я могу с детального рисунка на натуре сделать дома вполне вольный рисунок. Один и тот же мотив может возбудить во мне то конструктивную постройку, то свободную жизненность. Какой из этих рисунков возникнет, я заранее определить не могу, закона тут нет».
Художник часто сетовал на отсутствие искусства в современной жизни, на царившую всюду безвкусицу. «Жалко подумать о художнике, который пишет «пятно на стену» и этим удовлетворяет заказчика». В этой связи он вспомнил о встрече с Алексеем Толстым в Берлине. Тот звал его вернуться в Россию, на что Добужинский ответил: «У вас там начальства много, а я начальства не люблю». Свободолюбивый характер художник сохранил до конца жизни.
В 1935 году художник уехал в Лондон. В 1937 году зарубежье широко отмечало столетие со дня смерти Пушкина. В эмигрантском «Петрополисе» вышло юбилейное издание «Евгения Онегина» с великолепными иллюстрациями Добужинского. В 1939 году мэтр покинул Европу и переехал в США. Города–гиганты — «железные миргороды» — рождают серию рисунков «Городские сны». Особенно колоритен рисунок на тему «О труде». На нем видны огромные бесконечные лестницы, поднимающиеся около грандиозных фабричных колес. По этим лестницам поднимается и бредет вереница людей. Здесь машины главенствуют над человеком, и при взгляде на этот рисунок невольно встает вопрос: неужели для того живет человек, чтобы быть порабощенным машиной?
В Америке художник не только рисовал. Выполнял декорации к балетам, делал эскизы костюмов. Две оперы и пять балетов с декорациями Добужинского были показаны в нью–йоркской Метрополитен–опере. Декорации и эскизы костюмов сделаны им для балетов, поставленных в Монреале. В это время он начал работать над историей театральной живописи и собрал сведения более чем о 200 русских театральных художниках.
В эмиграции Добужинский воспринимался как художник, вышедший из самой сердцевины Серебряного века, из эпохи, которую он сам ценил исключительно высоко и о которой писал года за полтора до своей смерти: «Время между двумя революциями (1905 — 1917) представляет небывалый по продуктивности подъем нашей художественной жизни во всех ее областях — в живописи, поэзии, в театре, издательском деле и т. д. Это петербургское Возрождение, начавшееся с «Мира искусства», еще недостаточно… оценено исторически, а в общую картину тех лет входит еще огромный мир Москвы, который был охвачен тем же подъемом. В перспективном отдалении кажется, что творчество точно инстинктивно торопилось проявить себя как можно полнее в предчувствии общей катастрофы».
Художник умер в 1957 году в возрасте 82 лет. По духу он всегда оставался молодым. Когда на его 80–летие в «Новом русском слове» знакомый поместил статью о нем, Добужинский написал ему письмо. «Я очень тронут Вашим вниманием и таким редким (и дорогим мне) интересом к моему искусству. Но я вообще против юбилеев, т. к. в них есть элемент хвастовства и нескромности… «Жизненные» юбилеи, по–моему, имеют лишь тот резон, что они доказывают милость Божию («вот привел Бог дожить до таких–то лет») и это скорее дело семейное… Возрасты исчисляются не по годам — есть и «старые могикане», а старость не обязательно то же, что дряхлость, и года собственно ничего не могут говорить».
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.