Михаил Веллер: Третья мировая будет между Китаем и исламом

«Все повторяют, что Путин тактик, а не стратег. А ситуация сейчас такая, что тактикой не отделаешься. Надо думать, что будет дальше. На этот счет у них пока ни конкретных рецептов, ни общих идей. Кроме гайдаровского (не того Гайдара): «Нам бы ночь простоять да день продержаться». Закручивание гаек: от думского бреда до чеченских «пехотинцев Путина», как выразился Кадыров: эта гвардия, «резерв верховного главнокомандования», с готовностью выполнит любой приказ по подавлению любых беспорядков». Михаил Веллер в интервью «Собеседнику» порассуждал о российской истории и текущем моменте.

— То, что вы с Акуниным одновременно написали об Орде как о модели Российского государства — это сговор или знак эпохи?

— Да нет, это просто правда, объективная реальность. Московское княжество точнее называть московским улусом Золотой Орды. За два века единства с Ордой Московия усвоила монгольскую модель абсолютизма. Царь — это ведь титул хана на Руси, так Ярослав велел звать еще Батыя, далее и Узбек, и Тохтамыш, все. Потом, к XV веку, Орда стала распадаться, и Иван III иногда начал величать царем себя. А благодаря своей жене Софье Палеолог он обозначил преемство от самодержцев Византии и формально мог объявить Москву Третьим Римом; что и было сделано.

Россия во многом унаследовала привычки и традиции Орды: превратилась в империю, заполняя собою политический вакуум бывших ордынских территорий, завоевывала новые (попробуй вспомнить, кто к нам присоединился мирно и добровольно, кроме разве что запорожцев). Но на этих территориях, как в Орде, сохранялась полная веротерпимость.

Казанское ханство осталось мусульманским, принудительно никого не крестили. Далее: должности вручались как кормления. Вот тебе территория либо отрасль, кормись с нее как можешь. Решения принимаются единолично, авторитаризм полный. Петр попытался это дело реформировать, но реформы получились гибридные: как можно принудить иметь — и высказывать! — собственное мнение людей, в чьей жизни и смерти ты волен?

— Ключевский, кажется, писал: Петр добавил к обязанностям своих подданных обязанность быть свободными…

— Именно так. Европеизированная Россия оставалась ордынской — в том главном смысле, что народ вообще никак не принимал участия в управлении страной.

— В этой связи любопытно, как ты относишься к Ленину.

— Человек он был, правду сказать, отвратительный — в том смысле, что ценности человеческой жизни не то что даже не признавал, а просто не понимал. Плюс принципов не имел в принципе, простите за каламбур. Но как политик был гений — почему ж не признать? Политик — это в первую очередь умение добиваться своего. А он добивался. Скажу тебе честно: глядя на масштабы российского воровства, я думаю иногда о том, что черная кожанка и револьвер в деревянной кобуре — хорошие вещи.

— С воровством нельзя справиться ни кожанкой, ни кобурой.

— Можно. Чекисты не воровали. Это было не принято. И другие меру знали. Сейчас, понятное дело, ситуацию уже не отыграешь — подозреваю, что главным содержанием ближайшего времени станет именно конвульсивное воровство, пароксизмы его. Окружение Путина находится в положении обезьяны, которая запустила лапу в выдолбленную тыкву, набрала там орехов, а вытащить сжатый кулак не может. Надо разжать кулак и оставить орехи, а этого она сделать не в состоянии.

— Тебе не кажется, что Путин растерян?

— Естественно, растерян. Все повторяют, что он тактик, а не стратег. А ситуация сейчас такая, что тактикой не отделаешься. Надо думать, что будет дальше. На этот счет у них пока ни конкретных рецептов, ни общих идей. Кроме гайдаровского (не того Гайдара): «Нам бы ночь простоять да день продержаться». Закручивание гаек: от думского бреда до чеченских «пехотинцев Путина», как выразился Кадыров: эта гвардия, «резерв верховного главнокомандования», с готовностью выполнит любой приказ по подавлению любых беспорядков. Они свой нефтезавод заслужили.

— И как тебе рисуется дальнейшее развитие?

— Вижу три варианта, хотя не исключаю, что осуществится четвертый, непредсказуемый. Первый, наиболее желательный, — дворцовый переворот, можно под видом рокировки: убирают его, ставят любую переходную фигуру. Второй, наиболее вероятный: преждевременные роды или, точней, их имитация. Организуется — их силами — «майдан», жестоко, вплоть до тяньаньмынского варианта, разгоняется, и надолго становится неповадно. Определенные шаги в этом направлении мы видим: до всякого «майдана» — и при крайне малой его вероятности — создан Антимайдан. Но у этого варианта есть минус, настолько очевидный, что ты мне сейчас сам его назовешь.

— Можно заиграться.

— Совершенно верно. Ты начинаешь выстраивать фейковый «майдан», а он становится настоящим. Подхватить искусственную революцию и превратить ее в настоящую — милое дело. Так получалось со всей их фальшивой оппозицией, которую они сами создавали — и сами же начинали по-серьезному давить. В диапазоне от «Родины» до Прохорова. Прохоров-то уж вовсе казался неопасным, но потом пришлось и его «Правое дело» резко сворачивать, даром что олигарх, заведомо неизбираем и т.д. В какой-то момент все становятся избираемы. Ну и третий сценарий, самый плачевный по последствиям, но, как ни странно, довольно оптимистичный в смысле национального будущего.

Уникальный человек, моряк, боксер, знаменитый колымский зэк, золотоартельщик и друг Высоцкого Вадим Туманов мне рассказывал, как беспредел переходит в бунт. Терпят все, зло и отчаяние копятся — и вдруг от ничтожной причины все взрываются, голыми руками раскатывают бараки в щепы, ярость крушит все, блатных рвут на куски, охрана только трясется. Есть предел беспределу.

— У Кушнера были стихи про это. «Никак эту битву нельзя было выиграть — что еще надо для верной победы?»

— Я допускаю этот вариант, потому что они там слишком презирают народ, слишком мало верят в его способности к бунту. Их можно понять. Я вполне разделяю некоторые мнения раннего Путина — не нынешнего, когда он абсолютно оторван от реальности, а Путина первых двух лет. Тогда он сказал Соловьеву — «замес говенный». И он действительно говенный — в том смысле, что ценностей выше жизни и даже выше выживания нет почти ни у кого. Это к вопросу о том, что Россия не Европа — оно, может, и слава Богу, потому что шпенглеровский диагноз, поставленный Европе еще в 1918 году, абсолютно точен. Сегодня это уже не закат, а разложение. А Русь, какой ее застали норманны, — это главным образом, как свидетельствуют не только исторические, но и генетические исследования, финно-угорские племена. Довольно терпеливые и меланхоличные.

— Про разложение Европы подробней, пожалуйста. Неужели Европа не справилась с проблемой беженцев? Илларионов как раз пишет, что главный итог года — способность Европы справляться с вызовами.

— Ага, справилась. Жену насилуют беженцы, а муж бегает вокруг, звоня в полицию, и, не дозвонившись, рыдает. Европу уже можно списывать — нога неверного никогда не ступит в Мекку и Медину, а нога мусульманина свободно попирает любые святыни.

— Погоди. Ты давно был в Европе?

— В прошлом месяце. Неделя в Лондоне, неделя в Париже.

— Поздравляю. И много ты видел беженцев, насилующих француженок в центре Парижа?

— В центре я их вообще не видел, и это самое страшное. Потому что они перестали интегрироваться. Они живут в своих кварталах, и боже упаси тебя приближаться к этим кварталам после захода солнца…

Беседа Дмитрия Быкова с Михаилом Веллером. «Собеседник», №2, 20-26 января 2016 года.