Максакова: в Спарте были идеальные законы — практически не было денег (ВИДЕО)

-Если описать Ваше детство тремя главными словами, что бы Вы назвали?

Свобода, самостоятельность и лес (смеется). Потому что Сталин выделил бабушке и другим артистам Большого театра, которых любил, по два гектара земли. Наша дача – это домик, а вокруг вот эти два гектара. Поэтому там мне никто не мешал, и я бегала сколько хотела сама.

А нянечка – моя двоюродная бабушка Клавдия Андреевна – была уже в возрасте, поэтому она уже с трех лет за мной не успевала. У них был такой подход: я побегаю, а когда захочу есть, вернусь. К пяти годам я уже научилась преодолевать забор и убегала значительно дальше.

У меня сейчас трое детей, и представить себе, чтобы кто-то в таком возрасте перелез забор и ушел за пять километров… Я находила там детский сад – видимо, не хватало общения с детьми – и устраивала там дебош! Предлагала им игнорировать пожелания воспитателей относительно тихого часа, говорила, что это крайне унизительно! «Вообще, что значит, что вы сейчас должны спать?!» Развлекалась! А потом звонили на дачу и говорили: «Заберите, пожалуйста, вашу Машу!»

-Вы могли бы описать Вашу идеальную семью?

Я считаю, что у меня была идеальная семья с Денисом. Поскольку сейчас все подчинено творчеству, работе и, естественно, младшему сыну, получается, что вокруг меня люди-единомышленники, которые мне помогают. Но это трудно назвать ячейкой в прямом смысле слова. Это скорее именно группа единомышленников. Притом и женщин и мужчин – умных людей, которые мне дают вовремя нужные подсказки, к которым я прислушиваюсь. Мне сложно сказать, насколько один человек мог бы заменить мне то, что я сейчас делаю. Вернее, то, что делает вся моя дружная компания. Это и есть моя семья.

-Каков день Марии Максаковой, если в нем нет концерта?

Обратили Вы внимание или нет, мне приходится произносить море текста. В разных операх и концертах. И вот это море текста надо учить – притом не просто выучить, а осознать, примерить на себя. Поэтому мой день так или иначе подчинен моему дальнейшему графику. То есть 24-го марта у меня была Татьяна в «Евгении Онегине» — да, я пела этот спектакль, но все равно его нужно повторить и осознать. Иногда бывает так, что я что-то пела, но мне совершенно не нравится, как я это пела – и я это переделываю.

-В 2003-ем Вас приглашают в Большой, через три года Вы покидаете Большой и уходите в «Геликон-опера». В 2011-ом – Мариинка. Для многих Большой театр – это предел мечтаний. Или все-таки Большой – это больше не про оперу, а про балет?

У Большого не было такого везения, у них постоянно менялось руководство. В тот период, когда я работала в Мариинском театре, он был на две головы выше и в балете, и в опере, если сравнивать с Большим. Это было еще в тот период, когда все было хорошо и мир был открыт. Тогда Гергиеву не устраивали митингов и так далее. Он был настолько любим всеми, что все просто мечтали, чтобы он куда-нибудь приехал с гастролями!

Причем я бы не сказала, что он кропотливо ходит на спевки – вообще не ходит! Но когда он встает за дирижерский пульт, происходит какая-то волшебная трансформация! Человек разворачивается своей самой лучшей стороной! Он никогда не повышает голос. У него вообще очень интересная манера работать – он очень быстро меняет состав. Буквально три жеста – и человек уже понимает, что что-то не то. Люди это понимают и поэтому показывают себя всегда с самой лучшей стороны. Те спектакли, которыми дирижирует Гергиев, конечно, очень высокого уровня. Естественно, хотелось быть среди таких самых-самых лучших.

-Почему опера – дорогое искусство?

Во-первых, надо очень долго учиться – это же все вживую. Потом оркестр – качество звука оркестра имеет огромное значение. В оркестре на каждом месте сидит большой музыкант, и они объединяются и могут играть на одном дыхании. Это, безусловно, колоссальная работа дирижера. Того дирижера, который с оркестром работает постоянно. Не того, который пришел, встал за пульт, продирижировал и уехал. А того, который создает этот оркестр, ищет его звук, налаживает его, как механизм. Это только музыкальная составляющая.

Потом еще это связано с воплощением на сцене. Если не идти по пути популизма и не переносить без какого-либо смысла из одной эпохи в другую с целью того, чтобы удешевить. А если сделать по-настоящему? Если сделать в эпохе, при этом все хорошо проработать… Чтобы режиссер хорошо с актерами поработал, чтобы они влились в это все и было бы органично.

-Правда, что бюджет венской оперы превышает оборонный бюджет Австрии?

Просто Австрия очень вовремя сделала себя оперным брендом. Если брать Зальцбургский фестиваль, например, то это городообразующий фестиваль! Про Зальцбург до фестиваля люди мало знали. Чудесный город – очень депрессивный со страшным показателем самоубийств. Если бы не этот фестиваль, то вряд ли такое количество туристов съездило бы в Зальцбург. То есть это оправдано! Цель оправдывает средства.

-В одном из интервью Вы сказали, что для того, чтобы идти в политику, лучше быть с рождения интегрированным в элиту – ходить вместе с ними в одну школу, заканчивать одни ВУЗы. Означает ли это, что Вы смотрите на современное общество как на некий камбэк феодализма?

Дело не в том, как я смотрю на это общество, а в том, как оно объективно выглядит. Я считаю, что это недостаток – в этом нет ничего хорошего. Но на постсоветском пространстве, особенно сейчас в России, безусловно важны не твои профессиональные качества, а то, в какой школе ты по удачному стечению обстоятельств ты учился.

-Одной из общественных бед Вы называли кумовство. Классическое «ну как не порадеть родному человечку?!» По-вашему, это вообще реально вырезать из человеческой натуры?

Да, это абсолютно реально. Где этот пример так уж торжествует?! Вы что, видели, чтобы где-нибудь в Германии это процветало?

-Для Вас идеальное общество – это какое?

Вы знаете, Ликург хорошо прописал законы для Спарты. Там у него в системе было два царя – абсолютно равнозначных по своим полномочиям и дублирующих друг друга. Та система мне нравилась тем, что там практически не было циркуляции денег как таковой. Там были какие-то алюминиевые или оловянные монетки на мельчайшие нужды. И то, если этих монет скапливалось слишком много, это уже было нарушение. Там было очень много здравого. Мальчики с девочками в гимназии тренировались в одном помещении. С очень малых лет они уже хорошо друг друга знали.

Более того, никто никогда не докапывался. Если женщина родила здорового ребенка, то никому дела не было, как она его родила: в браке или нет. Вот если она родила нездорового ребенка, то действительно ставился вопрос, стоит ли этой паре продолжать. В Риме мы можем найти письма легионеров, которые пишут о своих уже рожденных детях, которым уже полтора-два года. Женщина пишет, что как-то ей стало тяжело. Он говорит: «Ну в конце концов ты можешь его не оставлять…» Поэтому они и сбрасывали со скалы. Они не относились к только что рожденному как к личности со своей душой.  

Глядя на все, что происходит, хочется сказать one time enough. То есть за пять-шесть лет можно провести абсолютно все реформы, о которых только мечтаешь. Если за шесть лет человек не успел, то надо просто дать попробовать другому – может, он лучше сделает.

Я думаю, если у меня что-то сложилось плохо, значит, я что-то не предусмотрела в своем прошлом, не на того человека сделала ставку, неправильные возможности кому-то дала. Это мои ошибки! Но я понимаю, что я могу бросить все, разозлиться и начать сначала. Не каждому человеку это хочется делать. Но когда нормальные образованные люди хорошо работают, почему именно ими приходит руководить человек, который никаким этим качествам не соответствует?! Почему происходит постоянный отрицательный отбор?!

-Конформизм – это зло?

Конформизм – это зло. А как будет общество расти, если все со всем будут постоянно соглашаться?!

Полностью интервью: