Лев уже шел на его крик: африканская история русского легионера

Но ночью Африка становится другой. Тогда из черной степи доносится львиный голос, похожий на гром над далекой горой, и древний страх входит в сердце человека. В такую минуту исчезают Европа, полковые мундиры, джин на веранде и гордость белого охотника. Остаются только звезды, темнота и зверь — тот самый, которого ты еще вчера собирался поймать. Вот о чем поветствует рассказ, напечатанный в 1934 году в рижском журнале «Для вас» из Намибии, или, как она тогда называлась, Юго-Западной Африки. 

Зовут меня Мурашов. Евгений Петрович Мурашов. Беглый сержант третьего полка Иностранного легиона — если вас это не испугает. Теперь я скромный управляющий на «краале» — ферме немца Шмидта-Ольдена, неподалеку от Безербы.

Нельзя сказать, чтобы жизнь здесь была легка. Летом — а по вашим европейским понятиям, зимой, — когда большинство рек высыхает и зверье начинает бродить по равнинам в поисках свежей зелени, колонисту нередко приходится встречаться с неприятными дикими гостями.

Не стану рассказывать о повседневной жизни колониста, наполненной скучной, монотонной, но необходимой работой, перемежающейся с большими порциями виски, которое от скуки и во избежание болезней приходится пить довольно часто. Я хочу рассказать об одном происшествии — куда более авантюрном.

Львиное рычание с давних пор действовало на меня завораживающе. Еще в первое время, когда я жил на ферме учеником, я мог целыми ночами лежать в гамаке и прислушиваться к урчанию этих огромных кошек, гоняющихся в темноте за своей четвероногой добычей.

Так продолжалось до тех пор, пока один старый представитель царей пустыни не забрался в наш крааль и не загрыз взрослого буйвола. Три дня и три ночи я просидел с «Мартини» в руках возле распухшего трупа, ожидая, что лев вернется. Напрасно. Хитрец подобрался с другой стороны и унес еще одного буйвола, закинув его себе на спину.

Терпение моего хозяина Шмидта-Ольдена лопнуло. Большую кошку следовало уничтожить: похититель буйволов вполне мог однажды превратиться в четвероногого каннибала.

И вот на четвертый вечер я отправился в заросли с тяжелым капканом. Мананги меланхолично плелся за мной, ведя на обрывке веревки молодого козленка, которого я собирался привязать к дереву в качестве живой приманки.

Пройдя километра три, я установил капкан на песке. Сверху набросал сухой травы, присыпал ее пылью и искусно разложил вокруг несколько веток терновника: шипы должны были заставить зверя ступить именно туда, куда мне требовалось. Закончив приготовления, я снял капкан с предохранителя и еще раз осмотрел свою работу.

Козленок безмятежно щипал листья ближайшего кустарника и время от времени мирно блеял.

Мне стало смешно, когда я вспомнил глаза фрейлейн Хелене, дочери моего хозяина. Она чуть не плакала, глядя, как уводят ее любимца. Я тогда едва не размяк, а между тем живая приманка чувствовала себя превосходно.

Я был совершенно уверен, что завтра утром приведу козленка домой таким же целым и невредимым. Пойманный лев своим рычанием наверняка отпугнет шакалов и гиен и будет держать их на почтительном расстоянии, тем самым невольно охраняя собственную приманку.

Нет, мне решительно было забавно вспоминать испуганные глаза фрейлейн Хелене.

Африканские сумерки промелькнули быстро.

Я решил, что пора отправляться вслед за ушедшим домой Мананги, и раскурил трубку. Еще раз подошел к козленку, проверил привязь и почти забыл о своем ружье.

Сделал пару шагов к нему, уже протянул руку — и вдруг почувствовал страшный удар по левой ноге.

Я вскрикнул от боли, зашатался среди терновника и обеими руками вцепился в железо, сомкнувшееся на моей ноге.

Я сам попался в капкан.

***

Главное — не терять головы.

Руки мои уже кровоточили от бесплодных попыток разжать железные челюсти.

Если бы только дотянуться до ружья! Стволом я легко разжал бы капкан. Всего один шаг — и я свободен!

Но цепь была коротка.

И тут я с ужасом вспомнил, что якорь ловушки забросил далеко в чащу. Теперь он крепко и надежно сидел там, не позволяя мне приблизиться к ружью.

С огромным трудом я пополз обратно, обеими руками придерживая челюсти западни. Превозмогая невыносимую боль, поднимал тяжелое железо и передвигал его на несколько сантиметров вперед.

Шаг за шагом. Несколько сантиметров. Еще несколько.

Так я мучился довольно долго, медленно продвигаясь вперед. Но когда до зарослей оставалось всего несколько шагов, почувствовал, что силы кончились.

Правая нога дрожала от напряжения и подгибалась. И тут я почему-то вспомнил дочь фермера — ту самую девушку, над состраданием которой совсем недавно посмеивался. Боль постепенно притупилась.

И вдруг холод пробежал у меня по спине. Потому что из степи, позади меня, донесся звук, который я слишком хорошо знал. Он начинался кашлем и стоном, затем прокатывался, словно далекий гром, и замирал во тьме глухим ворчанием.

Львы вышли на охоту.

Кровь ударила мне в голову. Я чувствовал, как сонная артерия пульсирует под кожей, словно по ней стучит маленький молоток. Если бы только эта проклятая коза перестала блеять!

Я стал бросать в козленка песок и мелкие камни. Но он уже услышал львиный рык и теперь метался на привязи в паническом ужасе. Рычание приближалось. Тихо. Неотвратимо. Теперь я знал, что чувствует приговоренный к смерти, когда приходит время подниматься на эшафот.

Не обращая внимания на боль, я обеими окровавленными руками рвал железные челюсти, стараясь выдернуть ногу из мертвой хватки капкана.

Напрасно. Спасения не было. Насколько позволяла цепь, я забился глубже в кустарник. Дай Бог, чтобы лев удовольствовался одной козой! Но тут я вспомнил, как именно поставил капкан. Чтобы добраться до козленка, хищнику предстояло пройти почти через меня. Я до боли в глазах всматривался в темноту, надеясь увидеть две светящиеся зеленые точки — глаза приближающегося зверя.

Смерть заставляла себя ждать удивительно долго. Холодный ночной ветер пробирался сквозь пропотевшую рубашку цвета хаки. Зубы начали выбивать дробь, и в ночной тишине мне самому был слышен их стук.

И вдруг — тихие шаги. Совсем рядом. В зарослях. Конец.

Я невольно вытянул перед собой руку, словно надеясь защититься от невидимого противника.

И тут меня пронзила странная мысль: вот что чувствует пойманный зверь, когда к нему приближается охотник.

Из темноты выросла тень. Она медленно двигалась прямо ко мне. Я принялся колотить по капкану, надеясь испугать льва металлическим лязгом, и машинально закрыл глаза, ожидая неизбежного прыжка.

— Хана, бвана! Здесь, господин!

Голос! Голос моего Мананги! Яркий луч электрического фонаря ударил мне в лицо и ослепил. Словно издалека донеслись до моего сознания слова Шмидта-Ольдена, склонившегося надо мной…

***

— Вот, посмотрите.

Евгений Петрович поднимает ногу и показывает почти прорезанную гетру.

— Она истрепалась, но я храню ее как напоминание о тех страшных часах, которые мне пришлось пережить. Не будь этой гетры, капкан перекусил бы мою ногу, как щипцы перекусывают проволоку, и перед вами сейчас сидел бы калека.

Мне едва ли нужно объяснять, что Елена Карловна, с которой вы только что познакомились, — моя жена — не кто иная, как та самая фрейлейн Хелене, чьи голубые глаза наполнились слезами при виде уводимого козленка.

Скажите, разве это не рассказ из английского журнала? Тут вам и приключение, и страх, и хеппи-энд.

Одно только могу сказать: пережив однажды то, что чувствует пойманное животное, я больше никогда не ставлю капканов.