Латвия режет суда, Исландия остается за бортом ЕС: кто распоряжается европейской рыбой

На четвертый этап латвийской программы «Окончательное прекращение промысловой деятельности» выделено 2,43 млн евро. Получившие компенсацию суда должны быть разобраны и исключены из регистра, а их владельцы обязуются на пять лет прекратить заниматься промысловым рыболовством. Всего за четыре этапа программы было объявлено уже более 6,4 млн евро. 

Ограничения на вылов, однако, распространяются не только на Латвию и другие государства, вступившие в ЕС в 2004 году. Если сравнить латвийские квоты с квотами одной из старейших рыболовных держав Евросоюза — Дании, выясняется любопытная вещь: при сокращении одного и того же рыбного запаса Брюссель режет возможности обеих стран практически в одинаковой пропорции.

Например, в 2005 году Латвия могла выловить в Балтийском море 68 420 тонн шпрота, а Дания — 48 785 тонн. В 2026 году соответствующие квоты составляют 27 942 и 19 923 тонны. Таким образом, обе страны за это время потеряли примерно по 59% разрешенного улова. 

Еще показательнее судьба восточной балтийской трески. В 2005 году датчанам разрешалось добывать 8959 тонн, латвийцам — 3331 тонну. В 2026 году от этих объемов осталось соответственно 99 и 37 тонн — и Дания, и Латвия потеряли почти 99% прежних возможностей.

Причина такого удивительного совпадения проста. Европейские квоты распределяются в соответствии с принципом так называемой «относительной стабильности»: за государствами закреплены определенные исторические доли общего допустимого улова. Когда ученые рекомендуют сократить добычу конкретного запаса и ЕС уменьшает общий «рыбный пирог», куски этого пирога в основном остаются в прежней пропорции. Поэтому сокращение на 30 или 50% бьет приблизительно одинаково и по старым, и по новым членам ЕС.

Но одинаковое сокращение квот совсем не означает одинаковых последствий для национальной рыболовной отрасли. Дания — не только балтийская рыболовная страна. Ее флот работает также в Северном море, Скагерраке, Каттегате и других промысловых районах, причем объемы там могут на порядок превосходить отдельные балтийские квоты. Для сравнения: уже в 2005 году одна только датская квота шпрота в Северном море составляла 227 669 тонн — более чем втрое больше всей латвийской квоты на балтийского шпрота.

Поэтому для Дании исчезновение одного балтийского промысла — тяжелый удар по определенной части флота и прибрежным районам, но не конец национального рыболовства. У страны остается Северное море и целый набор других промыслов. Возможности латвийских рыбаков несравнимо теснее связаны именно с Балтийским морем. Так в регламенте ЕС на 2026 год из запасов скумбрии в Северо-Восточной Атлантике Латвии выделено 34 тонны, тогда как Германии — 5612 тонн, Ирландии — 18 705 тонн, Нидерландам — 8184 тонны. 

Так что формально правила одинаковы: если общий допустимый улов сокращается, свою долю теряют и латвийцы, и датчане. Но для страны, практически целиком зависящей от одного морского бассейна, последствия могут оказаться гораздо тяжелее, чем для государства с доступом к нескольким богатым промысловым районам.

Интересен пример Исландии

Исландия входит в Европейскую экономическую зону и участвует в едином европейском рынке, однако Общая рыболовная политика ЕС на нее не распространяется. Рыболовство было и остается одной из наиболее чувствительных причин, по которым островное государство не торопится становиться полноправным членом Евросоюза.

Для Исландии вопрос имеет совершенно иной масштаб. Рыба и морепродукты обеспечивают около 40% товарного экспорта страны, а контроль над окружающими остров промысловыми водами рассматривается как один из важнейших национальных экономических интересов. Именно поэтому во время дискуссий о возможном вступлении в ЕС вопрос о том, кто будет принимать окончательные решения относительно рыбных ресурсов, неизменно оказывается одним из самых болезненных.

Это вновь проявилось 29 августа 2026 года, когда исландцы решали на референдуме, следует ли возобновлять переговоры о вступлении в ЕС. 52,8% проголосовали против и 47,2% — за. Reuters отмечал, что одним из центральных аргументов противников переговоров было опасение потерять контроль над рыбными ресурсами исландских вод.

Любопытно, что сторонники вступления приводили тот же принцип «исторического промысла», который действует внутри ЕС, как аргумент в пользу членства. Поскольку суда стран Евросоюза в последние десятилетия почти не ловили рыбу в исландских водах, Рейкьявик при вступлении теоретически мог бы добиться сохранения за собой подавляющей части нынешнего вылова. 

И именно здесь особенно заметна разница между Латвией и Исландией. Латвия уже находится внутри Общей рыболовной политики ЕС. Когда состояние Балтийского моря требует уменьшения улова, страна сокращает флот, разбирает суда и получает на это европейское финансирование. При этом сравнение с Данией показывает, что речь идет не о специальном наказании латвийских рыбаков: датские балтийские квоты сокращались примерно в тех же пропорциях.

Но у Дании остается Северное море. У Исландии остаются собственные воды и право самостоятельно определять значительную часть своей рыболовной политики. А у Латвии альтернатив Балтийскому морю практически нет.

Поэтому латвийская история с выплатами за уничтожение промысловых судов ставит более широкий вопрос, чем просто размер очередной европейской квоты. Что должна делать небольшая морская страна, если единые правила формально одинаковы для всех, но география делает последствия этих правил совершенно разными? В Дании рыболовный флот может искать возможности в других промысловых районах. Исландия решила сохранить управление своим главным морским ресурсом за пределами Общей рыболовной политики ЕС. Латвия же сегодня платит рыбакам за то, чтобы часть ее флота больше никогда не вышла в море.