Этноцид пугливых, или Почему национализм малых наций страшнее, чем больших

«Вместо одной господствующей нации, одного национализма, появится по разным углам великой России целый зверинец маленьких национализмов, поедающих кто что может». Этот прогноз летом 1917 года Григорий Ландау сделал в статье «Единая Россия», наблюдая «парад суверенитетов» на трупе империи, который через год приведет к войне всех против всех.

Ландау объяснял, в чем состоит опасность распада единого государственного пространства: в каждом национальном образовании будет одна нация, составляющая большинство и два-три меньшинства, которые это большинство непременно начнет угнетать. При этом национальная элита неизбежно отдаст приоритет национальному строительству, в ущерб решению важных политических и социальных проблем.

Банально, наверное, произносить по этому поводу фразу «как в воду смотрел». Что после 1917-го, что после 1991-го развитие на постимперском (постсоветском) пространстве пошло ровно «по Ландау».

Конечно, и Российская империя (как и СССР) не идеал с точки зрения гармонизации межэтнических отношений. Но все познается в сравнении – и в динамике. В 1812 году попытка привлечь латышское крестьянство в ряды «Лифляндских казаков» провалилась чуть более чем полностью. Через сто лет, когда латыши, как пишет в своей «Истории стран Балтии» Андрейс Плаканс, получили «возможность создавать свои культурно автономные анклавы внутри «демократизированной» империи» — на участки, где записывались в добровольческие стрелковые батальоны выстроились очереди. Значит, уже было что защищать?

Да, и в Российской империи было такое понятие как русификация. Но вот какой парадокс: даже в самые мрачные с точки зрения национальных меньшинств периоды она не достигала такого накала, как «этноцид» малых народов, внезапно ставших титульными.

Это не я заметил, это цитата из обозревателя «Неаткариги» Мариса Краутманиса: «Неадекватная ксенофобия и русофобия, царящая среди латышей, в последнее время приобретает клинические формы… «Даже в самые мрачные советские времена, а также в царскую эпоху не было таких репрессий против латышского языка, какие сейчас Центр госязыка хочет осуществить против русского языка».

Хуже всего то, что внешняя демократизация при этом не решает, а лишь усугубляет проблемы: это прекрасно показал профессор социологии Университета Калифорнии Майкл Манн в только что переведенной на русский язык книге «Тёмная сторона демократии».  

Когда современные политические институты создаются одновременно с формированием наций, то выборы, парламент, многопартийность, свобода слова из инструмента диалога превращаются в столпы противостояния. Плох или хорош был Советский Союз, но в нем «язык ненависти» на котором пишет свои колонки Элита Вейдемане, был немыслим по отношению к своим соседям по подъезду.

Почему так происходит? Я выскажу все же одну банальную мысль: потому что империя в своем стремлении к единообразию руководствуется скорее раздражением, что еще не все говорят на ее языке, а исповедующие «этноцид» малые народы – страхом. А страх, как известно, чувство гораздо более сильное.

Возникает этот страх, похоже, от простого взгляда на карту новообретенных границы. «Оказывается мы такие маленькие в этом большом мире! Выживем ли мы в нем, выживет ли наш язык?»

Страх людей неуверенных подогревает национализм куда сильнее, чем самомнение имперцев.  А государственный организм пронизанный и управляемый страхом неспособен адекватно реагировать на вызовы времени. Малая нация, получив долгожданную государственность, начинает бояться буквально всего: прежнюю метрополию, старых праздников, «пятую колонну», в которую зачисляет скопом все национальные меньшинства. И даже собственные «братья по крови» под подозрением, стоит только почитать интервью Виктора Авотиньша с латгальцами, где он сам признаётся: 

«Случалось, скажем, в трамвае натыкаться на взгляды и мимику, которые наводили на мысль, что эти люди с превеликим удовольствием повесили бы нам на шею такие же деревянные ярлыки с надписью «Говорил на латгальском».

Вы не поверите, но во времена Первой республики Политическое управление, тогдашний аналог Полиции безопасности, приглядывало даже за ливами, даром что по переписи 1935 года их и было то всего 944 (впрочем, сами сотрудники ПУ склонялись к более весомой цифре – 2500).  

«Ливы стараются в местах своего проживания стать госчиновниками и занять другие должности, вытесняя латышей, — доносили «органы» в 1939 году. — Часть ливов пребывает в уверенности, что их единственные доброжелатели – это эстонцы и финны». Одним словом, бдили.

И только когда этот народ окончательно растворился в латышах (в 1997 году их оставалось полторы сотни), те утерли испарину со лба и объявили в 1999 году ливов… «вторым автохтонным народом» Латвии.

Точно так же отъезд балтийских немцев в 1940-м году произвел в итоге настоящий переворот в латвийской историографии. Появилось целое течение, доказывающее, что представления о «700-летнем рабстве латышей» сильно преувеличены. И стоит говорить скорее о взаимовыгодном симбиозе «балтийцев», которые в итоге смогли сохранить и развивать каждый свою культуры, в противном же случае латышские племена были бы наверняка ассимилированы более динамичными соседями – литовцами и русскими.

Так что могу поспорить, что когда в Латвии изчезнет последний русский, то внезапно выяснится, что и эти krievi были не такими уж плохими парнями, и что они тоже кое-чего сделали для нашей общей матери Родины.

Для нашего благословенного Аллахом Латвистана. 

Ипполит ИНДОКИТАЙСКИЙ.