С корабля на бал

Как я уже рассказывал, телеграмма из Союза писателей РСФСР застала меня в Охотском море, на борту сейнера «Панютино». Мы только что вернулись через Курильский пролив в район лова с океанского побережья Камчатки, где в тихой бухте прятались от жестокого шторма. В телеграмме мне предписывалось прибыть в Ялтинский дом творчества писателей для участия во Всероссийском совещании молодых литераторов Крайнего Севера и Дальнего Востока в качестве руководителя творческого семинара.

В Магадан я добрался с оказией — на ледоколе «Ерофей Хабаров», как нельзя кстати оказавшемся в расположении нашей промысловой флотилии. Оформив командировку, вылетел в Москву, затем в Симферополь. В Ялту приехал на троллейбусе.

Конец февраля — начало марта на южном берегу Крыма — это самый разгар весны. После кромешных льдов и штормовых ветров Охотского моря Ялта казалась мне раем. Прежде я бывал здесь не раз, в здешнем Доме творчества написал три или четыре книжки, познакомился со многими известными литераторами — как советскими, так и зарубежными. Словом, прибыл я, по сути, в дом родной.

Чего нельзя было сказать об участниках семинара. Особенно о детях сурового Заполярья — чукчах, ненцах, эскимосах, юкагирах, эвенках. В этом раю они явно чувствовали себя не в своей тарелке. Край магнолий, лавров и кипарисов был им не просто чужд, но и в какой–то степени даже враждебен. Единственной отрадой для многих из них была возможность беспрепятственно преобретать и употреблять спиртное. Скажем, на Чукотке — не знаю, как сейчас, но 36 лет назад «огненную воду» чукчам и эскимосам продавали исключительно по большим праздникам — государственным и национальным. Например, на 7 ноября, 1 мая, в день рождения первого олененка или в честь добычи первого кита.

Вот почему в первые дни этого небывалого форума творческая работа не ладилась. На помощь нам пришла матушка–природа. Внезапно в самый разгар субтропической весны на Ялту обрушился снегопад. Да какой! Огромные хлопья тяжелого сырого снега буквально завалили сады и парки Ялты, преобразили город. Надо было видеть, как ликовали наши семинаристы.

Снег, понятно, продержался всего ничего, но тот день стал переломным в нашей работе. В моем семинаре на общем фоне заметно выделялись эвенкийский поэт Николай Оёгир и нанайская поэтесса Анна Ходжер. Оба были уже вполне сложившимися литераторами, да и молодыми назвать их было нельзя. 15 марта Николаю исполнилось уже 54 года, Анна была младше его на 10 лет.

Там же, в Ялте, я перевел первое понравившееся мне стихотворение Анны Ходжер. Называется он «Яоко» (ударение на последнем слоге). Вот оно.

Инструмент воображенья –

Мой волшебный яоко.

Мысль до головокруженья

Улетает далеко.

И дыханья не хватает,

И не знаю до сих пор,

Как на шкурах возникает,

Появляется узор.

Силуэт дракона, тигра,

Птицы, травы, дерева…

Я пока что не постигла

Ложь и правду мастерства.

А пока я постигала,

Очутился далеко,

сотворил чудес немало

Мой волшебный яоко.

Вижу я на рыбьих шкурах

Очертанья сопок хмурых,

Утки плюхнулись на плес.

Рыба в озере играет,

К Древу жизни подбегает

С молодым лосенком лось…

Я склонилась над узором,

Занята извечным спором –

Вновь понять мне нелегко:

Я ли это рисовала

Или дремлющий устало

Мой волшебный яоко?

Яоко — это маленький женский ножик, которым нанайские мастерицы вырезают на рыбьих шкурах всяческие узоры. После из этих шкур шьют халаты, рубахи, прочую одежду и обувь. Это национальное искусство уходит корнями в глубь веков. Хабаровский этнограф Елена Глебова считает, что впервые о нем упоминается еще в древних китайских летописях, где эти народы назывались «юй–пи–дацзы» — «рыбьекожие варвары». «Рыбьекожие» особенности дальневосточников содержатся в «скасках», «отписках» и «распросных речах», которые в XVII веке русские землепроходцы отправляли с неизведанных и диких берегов, — пишет Е. Глебова. — Принадлежат они перу предводителей амурских походов Василию Пояркову, Ерофею Хабарову, Онуфрию Степанову и крайне лаконичны. Но в «скасках» этих — все самое главное о жителях «даурских мест», чей образ жизни не мог не удивлять россиян. Дючеры, ачаны, гольдики и негидальцы (так три столетия назад назывались приамурские народы) землю под собой не пахали, из домашних животных разводили только собак, летом жили в шалашах на сваях (в «клетях безоконных»), зимой — в рубленых юртах также без окон. Кормились главным образом рыбой и одежду носили «из кож рыбьих».

Но и сейчас о современных потомках «рыбьекожих людей» — нанайцах, ульчах, нивхах, ороках, удэгэ — среднестатистическому россиянину мало что известно. Поэтому я не увидел ничего странного в том, что при публикации приведенных выше стихов в альманахе «Сполохи», издаваемом в те годы «Молодой гвардией», редактор книги переделал рыбьи шкуры в звериные. Видимо, у него в голове не укладывалось, как это возможно шить одежду из рыбьей кожи. Оказывается, можно, да еще как! В этом я смог убедиться, когда побывал в гостях у Анны Ходжер в главной обители нанайцев — селе Джари, расположенном в среднем течении величавого Амура.

Я отправился туда по той простой причине, что, будучи к тому времени уже достаточно опытным переводчиком поэзии малых народов Севера, прекрасно понимал — качественный, достоверный перевод невозможен без знания фундаментальных основ их культуры и быта. С чукчами и эскимосами мне в данном плане повезло — я жил и работал в том краю почти полтора десятилетия. Нанайцы были для меня такой же загадкой, как инопланетяне.

Село Троицкое

В село Троицкое, административный центр Нанайского района, я отправился на УАЗе собкора радиостанции «Тихий океан», моего большого друга Феликса Купермана. Он сопровождал меня в этой поездке.

От Хабаровска до Троицкого около 200 километров, шоссе идет вдоль Амура. Добрались туда к вечеру и поселились в местной гостинице — с виду вполне современной, даже комфортабельной. Первое впечатление развеялось как дым — нанайский гранд–отель был начисто лишен каких–либо удобств. К современному зданию то ли забыли, то ли сочли излишним подвести водопровод и канализацию. Последнюю заменял огромный деревянный туалет типа сортир, посещение которого было возможно лишь в случаях крайней необходимости.

Впрочем, для северного репортера ничего удивительного в этом не было. И не такое видывали. В чукотской тундре вообще нет никаких туалетов. Если не считать саму тундру — голую, неогороженную.

Утром следующего дня я отправился в местный этнографический музей, которым в то время на общественных началах заведовала Анна Ходжер. Она была несказанно рада моему внезапному появлению и устроила мене незабываемую экскурсию по этому удивительному собранию предметов охоты, быта, культуры своего народа. Там была и колыбель — эмуэкэ, в которой в младенчестве почивали бабушка Анны, ее мама и сама она. Там я увидел нанайскую скрипку дученку, ставшую, увы, к тому времени музейным экспонатом — не более того. У мастеров игры на этом уникальном музыкальном инструменте в нынешних поколениях нанайцев наследников не оказалось. Подержал я в руках и тот самый «волшебный яоко». Ну и, конечно, воочию увидел совершенно потрясающую роспись одежды из рыбьих шкур — свадебные халаты, охотничьи кухлянки и т. п.

А вечером я побывал в гостях у Анны. Жила она в селе Джари — чисто национальной части Троицкого, на самом берегу Амура, в хулбу — деревянном доме на сваях. К нашему приходу муж Анны слетал на оморочке на Амур, принес свежей рыбы. Хорошо, что я захватил с собой из Магадана бутылку бренди, здесь со спиртным была напряженка. В местной лавке в избытке имелось вино из всяких ягод, в изобилии растущих в лесах, — черной смородины, жимолости и т. д. Но пить его было невозможно — тягучее, сладкое до приторности, похмелье после него — боже упаси.

На следующий день нанайские рыбаки взяли меня на свой ежедневный привычный промысел. Надо было посмотреть, как ловко управляются они с сетями…

За неделю пребывания в гостях у нанайцев я увидел и узнал много интересного. Сравнивая все это с бытом и культурой хорошо известных мне чукчей и эскимосов, несмотря на вполне понятные различия, связанные со средой обитания, климатом и т. д., я увидел в них и немало общего. Выносливость. Гордое достоинство. Уважение к старикам. Бережное отношение к родной природе, какой бы суровой она ни была. То, чего так не достает европейцам в общем и целом, да и нам, русским, в том числе. Нам есть чему у них поучиться, да вот только учиться мы не любим и не умеем.

Расставаться не хотелось, я бы с удовольствием пожил среди нанайцев подольше, хотя бы месяц, чтобы узнать их поближе, но… Всему, в конце концов, приходит конец.

Послесловие

Из Троицкого в Хабаровск я возвращался по Амуру, на теплоходе на подводных крыльях. Много рек и речек повидал я на своем веку — Днепр и Северский Донец, Днестр и Волгу, Енисей и Колыму с ее многочисленными полноводными притоками. Каждая из них прекрасна, по–своему величава, но Амур… У меня просто нет слов, чтобы описать его дикую красу, загадочность, неповторимость.

Вернувшись в Магадан, я узнал, что наконец был решен вопрос о моем назначении первым помощником капитана на дизель–электроход «Гуцул» в объединении «Магаданрыбпром». И вскоре отправился в свой первый рейс на минтаевую путину в Охотское море в новом качестве.

В свободное время на борту «Гуцула» я занимался переводами стихов Анны Ходжер, перевел их десятка полтора. Все они, в том числе прекрасная поэма «Дученку» — о судьбе нанайской скрипки, были опубликованы в московском альманахе «Сполохи» и, надеюсь, вошли в две книги Анны, которые ей удалось издать при жизни.

Последние годы нанайская поэтесса тяжело болела, но была окружена заботой родных людей и односельчан, почетом и уважением. Ее приняли в Союз писателей СССР, присудили какую–то премию.

Поездка в Троицкое, пусть мимолетное, но весьма содержательное знакомство с бытом нанайцев навсегда останутся в моей памяти. Прекрасно, что маленький, но гордый народ, несмотря ни на что, сумел сохранить свои вековые традиции, свою уникальную культуру, ярким выразителем которых была Анна Ходжер. Впрочем, человеческие страсти и беды одни у всех народов. Вот одно из стихотворений нанайской поэтессы, подтверждающих эту простую истину. «Сико–яко» — это что–то вроде причитания.

Из верховий рыбы, сико–яко,

Из низовий рыбы, сико–яко,

Жду я вас в надежде, сико–яко,

Вы меня утешьте, сико–яко.

Каша в чашке стала тверже мела

И фасоль в котле окаменела.

Матушка кета, сестрица щука,

Брат осетр, за что такая мука?

Девять лет ни весточки, ни знака…

Где же мой Смерегде, сико–яко?

Он ответил с грустью, сико–яко:

Я гулял по устью, сико–яко,

и в широкой дельте, сико–яко,

я его приметил, сико–яко.

Там твоя соперница, Миранда,

Угодить такому мужу рада.

С сыном он играет, сико–яко,

Дочь свою ласкает, сико–яко…

Милая сестрица, сико–яко,

Надобно смириться, сико–яко.

Если трудно даже, сико–яко,

нужно жить и дальше, сико–яко.

Александр ЧЕРЕВЧЕНКО.

Амурская экспедиция: «Вижу я на рыбьих шкурах очертанья сопок хмурых…»