Зиновий Гердт: мужчина, которых больше не делают. К 110-летию рождения

Наверное, потому, что актером он был большим, а относился к себе без пиетета. Это было одно из самых обаятельных его свойств. Гердт словно всю жизнь отказывался принимать собственную биографию с той серьезностью, которой она заслуживала.

А биография была такая, что другому хватило бы ее для бронзового бюста.

Он родился 21 сентбяря 1916 года в Себеже, в еврейской семье. В детстве говорил на идише, слушал, как мать поет еврейские колыбельные, полюбил стихи благодаря школьному учителю литературы. Потом Москва, ремесленное училище, работа слесарем-лекальщиком, театр рабочей молодежи, студия Арбузова и Плучека. Никакого актерского института. Никакой заранее приготовленной судьбы великого артиста. Он вообще был человеком, который сделал себя сам, и жена потом вспоминала с некоторой гордостью: по образованию Зяма — слесарь-лекальщик, все остальное приобрел самостоятельно.

А потом началась война.

Гердт ушел добровольцем. Был сапером. В 1943 году его тяжело ранило в ногу. Женщина-санитар вынесла его с поля боя под огнем — и Гердт потом дружил с ней всю жизнь. Начались госпитали, операции, остеомиелит. Десять операций не помогли. Ногу собирались ампутировать. Перед одиннадцатой хирург Ксения Винцентини решила рискнуть и попытаться сохранить ее. Сохранила. Но одна нога стала короче другой примерно на восемь сантиметров. До конца жизни Гердт хромал, носил специальную обувь, мучился от последствий ранения.

И почти никогда не жаловался. Вот это, пожалуй, важнее многих ролей.

Его подруга Галина Шергова впервые увидела Гердта 9 мая 1945 года. Москва праздновала Победу, в квартире собрались молодые актеры, писатели, фронтовики. И вдруг появился маленький человек на костылях: одна нога подвязана, передвигается прыжками. Внешность, по ее воспоминаниям, была почти жалкая. Но прошло полчаса — и этот человек уже стал центром компании. Таким Гердт и останется на следующие полвека: стоит ему войти в комнату, и через некоторое время кажется, будто все остальные собрались именно потому, что должен был прийти Зяма.

Красавцем он не был никогда. Маленький. Щуплый. Хромой. С лицом, совершенно не предназначенным для плаката о герое-любовнике. И женщины сходили по нему с ума.

Причем рядом находились мужчины куда эффектнее: высокие, красивые, знаменитые. Шергова вспоминала, что долго не могла понять, почему именно Гердт пользовался таким невероятным успехом. Татьяна Правдина объясняла это проще: в нем было чрезвычайно сильное мужское начало. И говорила о восхищенных женщинах, которые признавались ей: какой у вас замечательный муж! На что отвечала:

— Как я вас понимаю.

До Правдиной романов у Гердта действительно было множество. Друзья над его любвеобильностью подшучивали, мужчины, вероятно, завидовали. Шергова помнила несколько его фактических браков и писала, что женщин возле Зямы было столько, что компания перестала удивляться их смене. Он легко влюблялся, легко очаровывал, вообще жил с той эмоциональной щедростью, которая плохо сочетается с бухгалтерией чувств.

А потом появилась Таня. И выяснилось, что человек, который много раз влюблялся, способен один раз полюбить. 

Татьяна Правдина была переводчицей с арабского. В 1960 году Театр Образцова собирался на гастроли по Ближнему Востоку, и ей предстояло подготовить арабскую версию «Необыкновенного концерта». При знакомстве Гердт прежде всего спросил:

— Дети есть? — Есть. — Кто? — Девочка. — Сколько? — Два года. — Подходит. 

Так начиналась любовь, которая продлится тридцать шесть лет.

Они оба были несвободны. Но удивительнее всего то, что роман начался почти без романа. Полтора месяца гастролей Гердт ходил за Татьяной хвостом, разговаривал, читал ей стихи и приносил… огурцы. Правдина любила сухое красное вино и огурцы, и Зяма решил, что женщине следует дарить именно то, что она любит, а не то, что мужчина считает романтическим.

Пожалуй, в этом весь Гердт. Не розы — если ей хочется огурцов.

Он вообще ухаживал главным образом собственным присутствием. Старался быть рядом. Разговаривал. Читал стихи. А стихов знал невероятное количество. Пастернака мог начать читать и вдруг уточнить у слушателя: какую редакцию предпочитаете — первую или вторую? Для него поэзия была не эстрадным номером. Он говорил Михаилу Козакову: не надо «играть» стихотворение. Чтение стихов — это когда попробовал вкусную конфету и хочешь дать попробовать близкому человеку.

Правдина сопротивлялась до возвращения в Москву. Ей казалось: актер, гастроли, восточные страны — обычный театральный роман. Но, вернувшись, она сказала мужу, что уходит. Гердт в тот же день сказал жене, что полюбил другую. Та спросила о квартире.

— Квартира твоя, — ответил он. И ушел. Никакого дележа квадратных метров, шкафов, чашек и ложек. Влюбился — значит, начинается другая жизнь.

Когда Татьяна сообщила матери, что собирается за Гердта замуж, мать встревожилась: уж слишком быстро. Тогда Зяма приехал знакомиться.

— Обещаю вам, что буду вашу дочку жалеть.

Помолчал и добавил, что очень устал от этого монолога и хочет чаю. Через полчаса мать была совершенно спокойна. Возникало ощущение, вспоминала Правдина, будто Гердт находился в этом доме всегда. Может быть, именно это и было главным его мужским талантом. Рядом с ним становилось не страшно.

Не потому, что Гердт был богат, силен или влиятелен. Богатства у них долго не было вовсе. Дачу они купили в долг, причем занимали понемногу у множества знакомых и несколько лет рассчитывались. Когда денег стало совсем мало, Зяма собственноручно сделал жене туалетный столик. Сделал люстру. Он вообще умел мастерить, чинить, строить — сказывалась первая, рабочая жизнь слесаря-лекальщика.

И слово свое держал почти старомодно. Однажды у него на Пушкинской площади кончился бензин. Проезжавший мимо режиссер Даниил Храбровицкий помог — привез канистру. Гердт сказал: «Я ваш должник навсегда». Через некоторое время Храбровицкий позвонил и напомнил о долге: предложил роль в «Укрощении огня». Гердт фильм не любил. Но снялся. Потому что обещал.

Вот здесь и начинается та самая ностальгия, от которой трудно отделаться, когда вспоминаешь Гердта. Не по Советскому Союзу. Не по колбасе за два двадцать. Не по телевизору с кружевной салфеткой. По людям.

По тому удивительному поколению, которое пережило войну и почему-то не считало перенесенное индульгенцией на дурной характер. Гердт одиннадцать раз ложился под нож, остался инвалидом, всю жизнь расплачивался здоровьем за фронтовое ранение — и не сделал из этого профессии. Когда его спрашивали, как он себя чувствует, любимым ответом было:

— Шикарно!

Он умел дружить. И дружба тогда тоже была каким-то отдельным искусством. На домашних посиделках встречались Галич, Визбор, Фатьянов, Самойлов. Собирались не для фотографии и не для того, чтобы потом сообщить миру, кто с кем ужинал. Пели новые песни, читали стихи, сочиняли друг на друга эпиграммы. На старый Новый год ставили на стол старый цилиндр, каждый бросал туда по три рубля — на водку и закуску. Гердт следил за кассой и соблюдением ритуала. В этих компаниях дружили, ссорились, влюблялись, одалживали друг другу деньги, спасали друг друга из неприятностей — словом, жили.

А еще Гердт умел быть смешным, не унижая другого. Редчайшее искусство.

Его остроты расходились по Москве. Но главным объектом его юмора оставался он сам. Когда-то театральный чиновник, увидев хромого артиста, презрительно заметил, что скоро придется принимать в театр глухих и заик. Прошли годы. Тот же человек встретил уже знаменитого Гердта и бросился восторгаться его выступлением. Гердт выслушал похвалы и ответил, что все удалось — несмотря на его хромоту, глухоту и заикание. Можно было отомстить. Он предпочел шутку.

Наверное, поэтому Гердта любили не только коллеги и женщины. Его любили совершенно незнакомые люди. Правдина вспоминала, как однажды на Усачевском рынке к нему подошел простой рабочий. Не просил автографа, не требовал совместной фотографии — их тогда вообще не делали каждую минуту. Просто сказал, что рад его видеть и хочет поблагодарить за то, что Гердт делает. После смерти актера Правдину особенно трогало, когда ей говорили, что о нем плачут чужие внуки.

В этом, пожалуй, и заключалась тайна Гердта-актера. Он никогда не изображал человека вообще. В каждом его персонаже обязательно обнаруживалось что-нибудь маленькое, стыдное, смешное, жалкое — и именно поэтому настоящее. Его Паниковский смешон не потому, что он старый жулик. Он смешон и страшно трогателен потому, что все еще надеется: гири окажутся золотыми.

Гердт говорил, что в искусстве интересно только одно — человек. Все остальное — мура.

Он прожил восемьдесят лет и успел сыграть много. Но сам, кажется, до конца был уверен, что главная роль впереди. Мечтал о Бабеле, о «Закате», о моноспектакле, который так и не состоялся. И, возможно, это тоже признак настоящего большого артиста: публика уже уверена, что ты состоялся, а ты все еще думаешь, что пока только примеряешься к планке.

Но сегодня кажется, что самая большая роль Гердта была сыграна вообще не на сцене. Она называлась Зиновий Гердт.

Маленький хромой человек, перед которым открывались женские сердца. Фронтовик, не любивший рассказывать о подвиге. Слесарь, ставший одним из самых интеллигентных актеров страны. Артист, знавший наизусть море стихов. Мужчина, который мог оставить квартиру бывшей жене, потому что в этот момент квартира была ему совершенно неинтересна. Человек, способный построить любимой женщине туалетный столик, если на покупной нет денег. Друг, на которого можно положиться. Муж, с которым можно было прожить тридцать шесть лет и, по словам Правдиной, иметь главное, что бывает между двумя людьми: не только о чем разговаривать, но и с кем молчать.

Когда Гердт умер в 1996 году, Татьяна Александровна осталась одна. Но одиночеством свою жизнь не называла. Это, говорила она, не одиночество — это уединение. Потому что настоящая любовь, наверное, обладает одним странным свойством: человек уходит, а совместная жизнь не заканчивается.

Остаются вещи, которые он сделал руками. Старые фотографии. Дом в Пахре. Книги. Смешные семейные словечки. Его голос в фильмах. Паниковский с его последней невозможной надеждой на золотые гири.

И остается ощущение, что когда-то такие люди ходили рядом с нами. Не идеальные — вовсе нет. Гердт любил женщин, был тщеславен, вспыльчив, мог ошибаться, обладал всеми человеческими слабостями. Именно поэтому особенно важно не превращать его в памятник. Памятник был бы ему ужасно не к лицу.

Просто был такой человек. Хромал. Курил. Влюблялся. Читал Пастернака. Мастерил мебель. Снимался в кино и был почти всегда собой недоволен. Любил жену. Любил друзей. Умел смешить. Не жаловался.

И когда жизнь спрашивала его: — Ну что, Зяма, как дела? 

Он отвечал: — Шикарно.

И вот этому его последнему актерскому мастерству — прожить жизнь так, чтобы при всех ее ранах иметь право ответить «шикарно», — нам, пожалуй, остается только завидовать.

Ксаверий БЕЛЫЙ.