«Остановился Северянин во второклассной гостинице, наискосок от кинотеатра, где выступал, на улице Меркеля. Я застал его с женой в номере в поздний утренний час. Он принял меня приветливо, радушно. Оказывается, знал мои стихи, печатавшиеся в рижских газетах и журналах. Не преминул сказать, что у меня в стихотворении «Сентябрь на взморье» в одной строке лишний слог и, к удивлению, прочитал наизусть восемь строк из этого стихотворения», — пишет ИСТОМИН.
И рисует портрет мэтра:
«Темноволосый и чуть курчавый, с взлохмаченными волосами, с продолговатым лицом и выгнутым носом, он мне казался похожим на скандинавского лесоруба или рыбака, а может быть, и на викинга. Жена–эстонка — маленькая, светловолосая, очень простая, в ней было что–то крестьянское…»
Стихи Игоря СЕВЕРЯНИНА (настоящая фамилия поэта — ЛОТАРЕВ), принесшие ему еще до Первой мировой войны широкую известность, были не похожи ни на чьи. «Виртуозные и курьезные памятники извращения вкуса», — писал о них Владимир КОРОЛЕНКО. Лев ТОЛСТОЙ, которому прочитали северянинские строки «Вонзите штопор в упругость пробки, и взгляды женщин не будут робки», был возмущен: «Чем занимаются!.. Кругом виселицы, полчища безработных, убийства, невероятное пьянство, а у них — упругость пробки!»…
Как ни странно, о лучшей рекламе и мечтать было нельзя. «С легкой руки Толстого, хвалившего жалкого Ратгазуза в эпоху Фофанова, меня стали бранить все, кому было не лень. Журналы стали печатать охотно мои стихи, устроители благотворительных вечеров усиленно приглашали принять в них… участие», — вспоминал позднее сам Северянин.
Слава поэта в то время затмила всех остальных коллег по цеху. Свидетельство тому не только звание «короля» поэтов, которое досталось автору «ананасов в шампанском» на вечере в Политехническом музее в Москве в феврале 1918–го (вторым там был Владимир МАЯКОВСКИЙ, третьим — Василий КАМЕНСКИЙ), но и тиражи его книг. При обычных в то время 1–2 тысячах экземпляров «Громокипящий кубок», впервые вышедший в 1913 году, выдержал 10 изданий общим тиражом более 30 тысяч! Хорошо он продавался и в годы Первой мировой и Гражданской войн, когда большинству было не до стихов.
В 1918–м Северянин уехал с матерью в местечко Тойла под Нарву — отдохнуть. Вскоре эта территория оказалась независимым государством — Эстонией. Так поэт оказался в эмиграции. Его женой стала Фелисса КРУУТ — дочь эстонского плотника. Познакомился с ней поэт в Тойле на вечере, где Фелисса выступила с чтением стихов. На русском исполнила лирические отрывки из произведений Николая ГОГОЛЯ. «Очарованный ее талантом Северянин, присутствовавший на вечере, подошел поздравить молодую исполнительницу, а через некоторое время жители Тойлы стали часто встречать свою землячку в соседнем парке Ору в обществе известного стихотворца», — писал современник.
«Моя жена мудрей всех философий, / Завидная ей участь суждена, / И облегчить мне муки на Голгофе / Придет в тоске одна моя жена!», — писал Северянин в стихотворении «Дороже всех…»
«Живу на самом берегу, в маленькой рыбацкой деревушке Тойла, которая когда–то была курортом, — рассказывал он Истомину в интервью для «Сегодня». — Из окна виден Финский залив. Вокруг — глушь, леса, озера. До ближайшей станции восемь верст, а до ближайшего города, до Нарвы, — сорок. Все лето рыболовство. У меня есть лодочка «Ингрит», на которой я совершаю путешествия. Ухожу из дому на рыбную ловлю на несколько дней. Зимою же много катаюсь на лыжах, много читаю — русских и европейских классиков. За новейшей же русской литературой слежу плохо, так как ведь в моей глуши новых книг не достать. «В свет» мы выезжаем редко, и эти выезды действуют совсем не завлекающие. Пишу стихи, статьи, воспоминания… Работаю, между прочим, всегда осенью и зимой. А летом почти ничего не пишу. По вечерам или ночам не люблю сидеть и обыкновенно принимаюсь за работу с утра…»
Новые стихи, которые читал Северянин, ни по форме, ни по содержанию не были похожи на прежние. Они были классические по форме, написаны пушкинским ямбом. Ни вычурности, ни манерности. «Познал восторг — познай страданье. / Раз я меняюсь — я живу… / Застыть пристойно изваянию, / А не живому существу».
«Это совсем не тот Северянин, который вошел в русскую поэзию!» — прямо рубанул Истомин. Северянин согласился, что есть два Игоря Северянина, и второй в России совершенно неизвестен.
«Раньше во мне было много молодого задора, — говорил он. — Но то, что я писал, нельзя понимать как понимали и понимают еще до сих пор почти все мои читатели и критики. Мои прежние темы, приемы — это ведь особая, так сказать, ироническая лирика, а критика приняла все это всерьез, вообразив, что в этом и весь Северянин…»
Говорил о наболевшем:
«Самое радостное — читать стихи на специальных вечерах перед любителями и ценителями поэзии. А самое прискорбное — это читать перед случайной аудиторией… Из–за фокстрота сегодня забыто все. Нет ни стихов, ни музыки, ни картин…»
Поэт рассказал, что ему, анархисту по творчеству, чуждо все житейское, как чужда теперь в постоянном одиночестве местечка Тойла вся культура.
Поэт еще не раз приезжал в Ригу. Обычно — по пути в Европу. В один из таких приездов — проездом в Сербию — по совету знакомого доктора он побывал у прорицателя Эйжена ФИНКА. Было это в 1930–м. Финк тогда входил в моду, из тесного Старого города (Калькю, 12) переехал в район аристократических бульваров — на Райня, 3. О встрече с ним Северянин пишет в очерке «Гроза в Герцеговине», который был опубликован в газете «Сегодня»:
«Первый человек, которого Вы встретите на юге, будет носить имя: Алексей. Запомните это. Второй, кого Вы увидите, — Александр… Вдруг он взглянул на мой правый бок. — Болит? Ничего. Обойдется без операции. (Замечу в скобках, что за два месяца перед этим знакомые врачи советовали мне оперировать слепую кишку…»
Предсказания Финка сбылись:
«В Белграде первый человек, с которым мы через три–четыре дня познакомились, оказался сотрудником «Нового времени» — Алексеем Ивановичем Ксюниным, второй — председателем державной комиссии по делам русских эмигрантов, ректором университета и воспитателем престолонаследника Петра, академиком Александром Ивановичем Беличем…»
Как бы уютно ни чувствовал себя поэт в «нарвской глуши», Эстония не могла заменить ему родину. Во второй половине 1930–х в его творчестве появляются новые мотивы. В стихотворении «Наболевшее…» есть строки: «И уж не поздно ли вернуться по домам, / Когда я сам уже давным–давно не сам, / Когда чужбина доконала мысль мою — / И как, Россия, я тебе и что спою?»
В 1941 году поэт получил разрешение вернуться в Москву, но увидеть новую родину ему было не суждено — война. Больное сердце не пережило нового потрясения — Северянин умер в Таллине вскоре после нацистского вторжения…
Поэт предсказывал, что из всего, что он написал, останется лишь небольшой томик — избранное, которое переживет время. Он не ошибся. На таллинском кладбище, на могиле поэта, где выбиты бессмертные строки «Как хороши, как свежи будут розы, моей страной мне брошенные в гроб», всегда цветы…
(!) Продолжение следует. В следующей публикации мы расскажем о рижских адресах великой советской актрисы Любови ОРЛОВОЙ.
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.