«Восточная Европа в своей «политики памяти» пестует свои страдания и претензии к русским»

«Собственно Путин демонстрировал готовность к взаимному покаянию. Мы каемся за Катынь, за пакт Риббентропа-Молотова, мы это осуждаем, и на этом тема закрывается. Когда Путин понял, что это не закрытие темы, а только начало большого пути, то переключился на «несознанку», — российский историк Алексей Миллер в интервью белорусскому изданию «Наша нива» — о политике памяти в России и Восточной Европе. 

— В современном научном и политическом языке активно используется понятие «историческая политика», «политика памяти». Какое происхождение этих понятий и их современное значение?

— Это не новое явление, например, термин «историческая политика» возник в контексте политической борьбы в ФРГ в 1980-е годы. Тогда он имел сугубо негативное значение, это было клеймо для людей, которые занимаются чем-то неприличным, а именно исторической политикой.

Термин был снова актуализирован в 2004 году польскими интеллектуалами в положительном смысле, как определение того, чем должно заниматься государство в сфере истории. Что необходимо проводить «историческую политику» и отстаивать свой позитивный образ от нападок противников. В этом значении понятие прижилось в Восточной Европе. Вместе с тем, «историческая политика» используется и как нейтральный термин научного анализа.

Люди, которые говорят, что все так делают, наверно, хотят получить для себя индульгенцию, но это уловка и жульничество. Все общества работают с прошлым, но это не оправдывает то, что делают с прошлым в Восточной Европе последние 20 лет.

— Историческая политика, в той или иной форме, проводится во всех странах?

— Да, конечно. Но лучше разделять следующим образом — везде проводится политика памяти, а историческая политика — это одна из версий политики памяти, достаточно агрессивная и бесстыдная.

Все страны Восточной Европы объединяет то, что они рисуют такой образ истории, в котором сами предстают жертвой. Это отличает их от Западной Европы, где в последние десятилетия основной акцент делался на собственной ответственности, на темных сторонах истории, на Холокосте.

В Прибалтике и на Украине люди, которые боролись с советской властью, получили статус героев, хотя они часто сами замешаны в военных преступлениях во время Второй мировой войны. Такая стратегия определяет политику памяти в подавляющем большинстве стран региона.

Интересным исключением может быть Румыния, которая приняла закон, запрещающий возвеличивание замешанных в Холокосте политических деятелей. Ни в одной другой стране в Восточной Европе такого закона нет.

— Но, возможно, есть и другие исключения. В Польше, например, люди, замешанные в Холокосте и сотрудничестве с немцами, не являются героями.

— Там нет глорификации коллаборантов, это верно, но есть возвеличивание так называемых «żołnierzy wyklętych», которые совершали преступления против человечности и также убивали мирное население. Участие в Холокосте или равнодушие к нему не всегда предусматривало сотрудничество с немцами.

И это очень важный момент, нужно понимать, о каком масштабе идет речь. Есть такое обстоятельство, которое пытается игнорировать, например, известный историк Тимоти Снайдер (в книге «Чёрная земля»), говоря, что везде модель Холокоста на Востоке была одинаковая. Но это вранье, и он сам знает, что это неправда.

Снайдер знает о книге Джефа Копштейна, которая готовится к выходу, где объясняется феномен, существовавший только и исключительно на территории, аннексированной Советским Союзом в 1939—1940 годах: Прибалтика, Восточная Польша (или Западная Украина и Беларусь), Бессарабия. Во всех этих регионах мы наблюдаем, как соседи убивают евреев.

То, что описано Гроссом по истории Едвабне, это не уникальный случай, но модель, и есть более 300 мест, где происходили такие вещи. И объяснение Снайдера, что это происходило потому, что тоталитарные СССР и Германия разрушили малые государства региона, не работает, что Копштейном показано вполне убедительно.

— Еще один характерный случай — Латвия. В русскоязычных СМИ очень много говорится о том, как латвийская историческая политика глорифицирует коллаборантов. В качестве примеров приводятся шествия ветеранов СС, вспоминается памятник в провинциальном городе. Но с латышской точки зрения все выглядит по-другому. Сделано достаточно много – есть официальный день памяти Холокоста, принесены официальные извинения, признается вина некоторых латышских формирований (хотя ведутся споры о степени их участия). Что вы думаете по этому поводу?

—Если одновременно проходит шествие ветеранов СС, как героев, и ведутся дискуссии о том, что участие латышей в Холокосте имело эпизодический характер, то это уже говорит о многом.

— Но участвуют в них, как правило, маргинальные политические силы, это не политический «мейнстрим». И, возможно, не совсем оправдано называть это государственной политикой.

— Политикой государства является то, что стоит такой памятник. Политикой государства является то, что разрешаются такие шествия и не разрешаются контр-демонстрации.

Мне представляется, что в политике памяти принципиальное различие можно провести между организациями, которые стремятся освещать темные стороны собственного прошлого и структурами, которые выставляют счета своим соседям. Это принципиально важно.

Собственно культура памяти основывается на воспитании человека через осознание прегрешений его предков, через это воспитывается отзывчивость, культура рефлексии.

Другой вариант — формирование представлений у человека, что ему все должны как невинно пострадавшему. И поэтому он как невинно пострадавший представитель эстонского, латышского, белорусского народа имеет право в этой стране делать все что угодно, а если не нравится, то «чемодан-вокзал-Россия».

— Понятно. Какие позитивные или негативные последствия эта политика может иметь для стран региона в целом?

— Мне кажется, что регион погряз в политике памяти, которая целиком сконцентрирована на идее собственных страданий. В результате регион продуцирует мощные негативные импульсы.

Более того, новым странам Европейского союза во многом удалось подорвать существовавший прежде в старой Европе консенсус касательно Холокоста как главного урока политики 20 века. Такая практика не сулит ничего хорошего, но эти тенденции только усиливаются. Я думаю, что войны памяти, релятивизация собственной истории, маргинализация собственной вины – это основная тенденция в регионе.

— Основными последствия, с вашей точки зрения, что может быть? Это может привести к конфликтам между государствами?

— Это уже есть. Государства уже перестали сотрудничать друг с другом по определенным болезненным проблемам. Как, например, Польша и Россия. Но сама историческая политика не приводит к войнам, она обслуживает общественную мобилизацию, но не ведет к конфликтам и военным столкновениям.

— Как же можно оценить угрозу от такого манипулирования историей? 

— Например, возникла ситуация с беженцами в Европе. Только те страны, которые глубокого восприняли старую европейскую культуру памяти, существовавшую до расширения ЕС, почувствовали свою ответственность, хотя и не было внутреннего единства по этому поводу. Они помнят, что феномен беженства — это не впервые, и не могут занять позицию «это не наше дело», как это сделали в Восточной Европе. «Это не наше, отстаньте от нас, мы сами пострадавшие». Вот демонстрация того, как память влияет на настроение населения по очень важному вопросу.

— Вы также сказали, что восточноевропейские государства вытеснили Холокост из центра внимания…

— Не вытеснили, но стараются вытеснить.

— А чем его заменяют?

— Заменяют страданиями жертв тоталитаризмов. Акцент делается, прежде всего, на борьбе с коммунизмом, так как с нацизмом уже разобрались.

В такой конструкции, разумеется, выходят на первый план те люди, которые боролись с коммунизмом, а то, что они по ходу дела «обидели» евреев и сотрудничали с нацистами — не важно, так как это результат травмы. Это я утрирую, но смысл такой.

У нас есть день памяти жертв тоталитарных режимов. Он предполагает, что отмечается память евреев, которые были уничтожены нацистами и одновременно латышских эсесовцев, которые их сожгли, а потом отчаянно боролись с советской властью и стали ее жертвами. У меня есть проблемы с такой структурой памяти.

— Как вы думаете, каковы перспективы такой структуры памяти? Она будет оставаться или будет возврат к старой «западноевропейской» модели?

— Сложно сказать, как будут развиваться события в этом плане. Часть людей на Западе осознаёт опасность таких вещей, но это вопрос борьбы, тут очень высокие политические ставки. Очевидно, например, стремление прибалтийских стран поставить тему европейского тоталитаризма в центр европейской политики памяти. Так как они боятся современной России.

Надо понимать, что этот страх возник сразу после получения независимости, и не надо его привязывать к событиям 2014 года, это не правда. У них есть свои оправдания, у них есть своя травма, они целенаправленно действуют в этом контексте. Им нужно, чтобы в Западной Европе не было возможностей, как они считают, торговать их интересами в отношениях с Россией.

— Если перейти к теме России. За последние 15 лет можно видеть, что подход российской власти к политике памяти и исторической политике меняется. Как бы вы охарактеризовали эту эволюцию?

— В 2004—2009 годы, наступает политизация темы истории. Особо следует отметить очень противоречивые 2008—2010 годы — была тенденция всеобщего зажима, взаимных нападок, создания комиссии по фальсификации.

Но с другой стороны, были импульсы к примирению, что озвучивал Путин в 2008 году, когда осудил пакт Риббентропа-Молотова и повторил это в своей речи на Вестерплатте в 2009. Но потом он обнаружил, что все согласились — «да, ты виноват». А он ожидал, что скажут «да, ты виноват, но мы тоже, например, в Мюнхене».

А все сказали, что Мюнхен не важен, это вы виноваты. Поэтому у нас память обо всех нехороших вещах, которые случились в ХХ веке, будет отмечаться по решению Европейского парламента в день заключения пакта Риббентропа-Молотова.

Противоречивые тенденции продолжаются до 2013 года, когда намечалось сотрудничество и властей, и системных либералов, и полусистемных либералов, и церкви в вопросах коммеморации преступлений коммунистического режима. Но потом все разрушилось в контексте конфликта с Украиной и Западом.

Но сейчас, в 2016 году, есть ощущение, что что-то продвигается вперед. Открыли музей ГУЛАГА, музей сталинизма, и это интересные музеи, это по настоящему важные музеи, но, к сожалению, все делается сейчас как сугубо государственная программа, не как программа сотрудничества разных общественных сил. Мне представляется, что ситуация сегодня в России нехорошая в том смысле, что очень много примеров, когда историки работают по принципу «чего изволите».

Взяли Крым, вот вам история Крыма, началась Новороссия, вот мы сейчас напишем историю Новороссии. Произошла дискредитация значительной части профессионального сообщества.

Специфика русской ситуации в том, что есть темы, которыми в России очень удобно заниматься, если ты находишься в состоянии войны памяти с соседями. Например, активная разработка тем Холокоста в Восточной Европе и участия местного населения в этом — это двойственная вещь. С одной стороны, там не нужно что-то придумывать, просто публикуй документы, и ты уже сильно портишь игру своим партнёрам по другую сторону границы.

С другой стороны, это преподносится так, что мы, русские — другие. Мы этого никогда не делали. Можно даже сказать, что на самом деле так не делали, хотя я не думаю, что среди русских нельзя найти людей, которые участвовали в Холокосте. Они были, в том числе среди казаков и так далее.

Но заведомо в России нет глорификации коллаборантов, это очень болезненная тема. Совсем недавно в Санкт-Петербурге историк защищал диссертацию про власовцев, никаким панегириком эта диссертация не является, но было много скандалов, попыток сорвать защиту, много нерациональных реакций по этому поводу.

Но следует помнить, что ключевая тема памяти ХХ века в России — это подвиг русского солдата, который победил нацизм, который освободил от нацизма Европу, пришел и освободил Освенцим. Хотя, как признался Путин, не мог принести свободу, так как сам не был свободен (2009 год).

На этом фоне мы видим, как министр иностранных дел Польши Схетына разродился речью, что это украинцы освободили, так как Украинский фронт, а Путина не пригласили на празднование даты освобождения Освенцима. При этом у министра была степень доктора исторических наук, он знал, что делал.

В России много противоречивых тенденций, много потерянных возможностей и значительно больше неопределенности, чем у соседей. В России нет консенсуса на счет того, куда общество идет и чего хочет, поэтому нет консенсуса по поводу прошлого.

…В целом, безусловно, очень большую роль играет внешнеполитический фактор. Собственно Путин демонстрировал готовность к взаимному покаянию. Мы каемся за Катынь, за пакт Риббентропа-Молотова, мы это осуждаем, и на этом тема закрывается.

Когда Путин понял, что это не закрытие темы, а только начало большого пути, то переключился на «несознанку». Хотя я считаю, что это неправильно, надо было занять более разумную линию. Не откатываться назад с позиций 2009 года.

* * *

Алексей Ильич Миллер (род. 1959) — российский историк, доктор исторических наук (2000), профессор РГГУ и Европейского университета в Санкт-Петербурге, с 1993 года приглашенный профессор Центрально-Европейского университета (Будапешт). Специализируется на теме западных окраин Российской империи в XIX в. Много пишет и на темы современной украинской идентичности. 

Беседовал Андрей Казакеви, «Наша нива»