Семья, спальные районы: Роман Алиев о местах, где «латышский язык проваливается»

В этом интервью директор Рижской классической гимназии, доктор педагогики Роман Сайяфович АЛИЕВ ратует за учителей и дает оценку состоятельности очередной школьной реформы.

— Декларируется, что школьная реформа выстроит учебный процесс на основе компетенций. Разве это что–то новое? Разве до сих пор обучение велось без освоения практик и умений?

— Это абсолютно не новое. Это то, что всегда называли общими умениями, общими способами деятельности. Например, мы в развитии гимназии всегда ставили задачу — выйти на такой уровень, чтобы для детей всегда было видно, ясно и понятно, что они осваивают способ действия. Не только решают какую–то задачу…

— Учтем, что ваша школа в этом процессе — некое исключение. У вас же есть собственная программа действий «Творческий универсум», вы готовили свои учебные пособия и пр. Но я хочу услышать ваш совет всем остальным.

— Да, мы этим занимаемся 20 лет… Мы как раз и выходили на эти общие возможности, общие способы, общие умения. Потому что они внепредметны. Ведь наше умение выстраивать какой–то логический ряд, делать какой–то общий вывод из нашей аналитической деятельности — это ведь не достояние одного предмета. Правильно? Есть же надпредметные умения, возможности, способы. И от этого совершенно по–другому выстраивается стиль обучения самого ребенка.

То есть для него важно связывать разные области и разные вещи. Мне представляется, что в образовании это очень глобально… Вот в мире есть что–то глобальное, но и в школе есть что–то глобальное. Глобальной целью, глобальным успехом является именно то, что ученик умеет соединять совершенно разные области, разные факты, разные свои умения в какое–то единое целое. Потому что он сам — цельное существо.

Часто думают (или многие считают): чтобы добиться какого–то успеха и правильно преподнести учебный материал, нужно все раздробить, распределить. Получается, что у ребенка есть какие–то раздробленные предметные области. Особенно плохо это в возрасте до 10–11 лет. Потому что ребенок все–таки мыслит целостно, воспринимает картинку целостно. Он воспринимает не фрагменты.

— Многие ученые утверждают, что ребенок до 12 лет лучше всего осязает, осваивает целостность на своем родном языке.

— Родной язык — это его способ существования.

— Очевидно, можно в преподавании физики усиленно вводить элементы латышского языка, но вот если на уроках природоведения ходить по лесу и искать под грибами цитаты Райниса, то мне это уже кажется чем–то надуманным…

— То, что вы сейчас озвучили, точно надуманное. Все должно быть абсолютно, так сказать, реалистично и природосообразно самому развитию ребенка. В образовании не должно быть искусственного. Потому что ребенок развивается не в вакууме.

Вы затронули родной язык. Да, до 12 лет очень важно, чтобы родной язык способствовал интеллектуальному развитию. Но в многоязычном пространстве существования, в городе, где много языков, невозможно и неправильно было бы его каким–то образом изолировать и ограничивать.

Для ребенка все время должно быть взаимодействие, столкновение разных языков. Потому что это соответствует его жизни в этом месте, в этой стране. В учебном процессе это способствует также интеллектуальному развитию ребенка. Способствует тому, чтобы развивалась гибкость мышления, когда ребенок, человек вообще спокойно и легко переключается с одного языка на другой.

— А вот мама троих детей в IzglItIba — KultUra написала, что эта школьная реформа — конструирование участника глобального рынка труда, что она в ней не видит ценностного начала. Так ли? Хотя — опять же — ваша школа для общей характеристики тут вряд ли подходит.

— В том–то и дело, что я не могу приводить в пример нашу гимназию. Но самое главное, что в этом компетентностном подходе есть золотое зерно. Самое важное и самое главное, которое является ценностью номер один. Это свобода. Если ею правильно распорядиться.

Очень важно, чтобы учитель умел ею распоряжаться, чтобы он был профессионалом. Свобода в том, что ребенок, ученик имеет право и возможность выбирать разные материалы (но они должны быть приготовлены), имеет право выбирать форму своего ответа… А учитель конструирует, придумывает, выстраивает учебную деятельность, урок таким образом, чтобы мог проявиться каждый. В одном классе очень разные дети, очень разные. И надо создать такие условия, чтобы все они могли проявляться. И ребенок должен ощущать вот этот дух свободы и определенной независимости от каких–то жестких требований. Вот это мне в этой реформе нравится.

— А как с подготовкой этой свободы на уровне должной подготовки методик, учебных пособий, переквалификации учителей и — не последнее — соответствующей этому подходу оплаты учительского труда на должном уровне?

— Да, когда идет реализация, то, как всегда, начинаются проблемы. Потому что, скажем, нет вот этой параллельной деятельности. Ну некому создавать эти новые учебники! К сожалению. Потому что у нас ведь, в принципе, все отдано на откуп частнику, то есть коммерсанту. Издательство X или издательство Y находит свои ресурсы, заказывает определенные учебники определенным авторам, но нет особой, скажем, конкурентной среды, чтобы привлечь к созданию учебников, учебных пособий, материалов продвинутых и умных людей.

Государство этим не занимается. А на мой взгляд, государство должно быть заказчиком определенных услуг. Создание того, что требуется для урока, не обеспечено. То есть не обеспечена работа тех, кто действительно способен, нестандартно мысля, подходить к созданию каких–то учебных материалов…

Учитель, если он хочет качества, если он хочет работать успешно, сегодня, к сожалению, должен тратить огромное количество времени для того, чтобы создать для своего ученика рабочий лист. Если он хочет, он старается, чтобы всем нашлось дело и каждый мог на уроке проявиться. И тогда он подготовит не один рабочий лист, а три варианта. Как минимум. Потому что дети очень разные, их способности проявляются по–разному.

Но сегодня в оплату учителя входит все. Если он делает эти рабочие листы и если он их не делает, он получает одинаково. Понимаете? Поэтому я и говорю, что государство должно быть заказчиком этих услуг. Например, мы сколько лет говорим о том, что наш приоритет — латышский язык. Но похвастаться сегодня тем, что мы создали какие–то действительно современные, отвечающие потребностям разных возрастов и подходящие для них тексты, которые используются в учебных пособиях по латышскому языку, до сих пор не можем.

— А что вы скажете на утверждение профессора Зенты Анспоки, что «у большинства учителей имеется лишь интуитивное или частично теоретически обоснованное представление о том, каков он — современный ученик, какой его психологический, социальный и педагогический портрет и как с ним работать»?

— У большинства учителей есть прекрасное, совершенно адекватное представление об учениках и том, как они проявляются. Они каждый день сталкиваются с тем, что ученики удивительно разные. Они из очень разных семей, из очень разных социальных слоев. Дети с первого класса сталкиваются с очень разными проблемами.

Учителя все это видят, и для большинства из них это становится предметом их деятельности. Потому что они видят учеников, которым необходима немедленная, срочная помощь специалистов. Но родители, к сожалению, не хотят этого видеть. То есть сегодня родитель может выбрать — следовать каким–то рекомендациям или не следовать. Без разрешения родителей учитель не может даже попросить помощи у психолога. К нему должен обращаться сам родитель. С современными детьми связано огромное количество проблем.

Большинство учителей это прекрасно видят и прекрасно могут оценивать. Но, к сожалению, не могут выделить время на специальную работу с этими детьми, на специальную подготовку к проведению уроков, которые соответствуют вот этим очень разным детям. Это ведь не оплачивается. Это не финансируется. И учитель становится заложником вот этой своей маленькой зарплаты. Заложником тех обстоятельств, которые ему преподносит жизнь в виде этих очень разных учеников.

Дальше. Учителя надо учить работать с этими разными потребностями. Кто может научить учителя работать? Кто знает, как это делать? Госпожа Анспока или другой специалист, который работает в вузах над воспроизводством новых учителей? Эти специалисты тоже должны нести какую–то ответственность за то, как они научат этого молодого учителя работать с этими разными детьми с разными потребностями.

Но эти новые учителя не идут в школу. Мы не можем сегодня похвастаться тем, что этот молодой специалист пришел в школу. А если пришел, то это уже огромный плюс. Но плохо, что он через два–три месяца уходит, потому что он не умеет, абсолютно не умеет работать с этими современными детьми с разными потребностями.

Так вот вопрос: кто же не знает или знает, какие это дети? Я не защищаю учителей. Учителям, конечно, тоже надо очень серьезно думать о совершенствовании, обновлении своих знаний, получении новой информации. Для этого учитель должен быть мотивирован. Если он учится, если он способен по–новому подходить к работе с детьми, то, наверное, он должен знать, что это будет оценено и в виде его зарплаты.

— Ознакомлены ли вы с какими–либо профессиональными, научными исследованиями, разработками, которые гарантируют, что, скажем, выпускник детсада достиг такого уровня владения вторым языком, чтобы мог успешно учиться в школе на госязыке?

— Таких исследований нет. Ученик, ребенок, скажем так, не может отвечать за то, какая система существования, система общества, система жизни сложилась в месте, где он родился и где он живет. Он не может участвовать в этих политических разборках и политических процессах, когда происходит выяснение, определение, может быть, переопределение вот этой среды, в которой существует этот человек, этот ребенок.

К чему я это говорю? Ну нельзя определить вот этот момент перехода в таком возрасте на один язык. Я хочу сказать, что наша среда и наша система все–таки не позволяют этого сделать. Почему? Ну, вы сами можете взглянуть на места обитания наших учеников. Зачастую в тех же спальных районах нельзя сказать, что там в равной степени используется и латышский, и русский язык. К сожалению, есть места, где латышский язык проваливается. В семье пользуются русским языком.

— Так это же нормально.

— Да, но, исходя из нашей среды, смотреть нужно очень серьезно. В первый класс ребенок приходит со своим родным языком и с тем, что он начал в программе дошкольного образования учить латышский язык. В игре, в игровых действиях, позитивно, где не ставят оценки… И — внимание! — не заставляют писать…

Ребенок за несколько лет должен научиться коммуницировать на втором для него языке. Для того чтобы это произошло, должен быть вложен огромный труд профессиональных учителей. А мы говорим, что совершенно катастрофически нет хороших материалов, которые учителя могли бы использовать уже и в процессе дошкольного обучения. Понимаете, нет этого выбора.

По моему глубокому убеждению, второй язык с самого первого дня его изучения в школе должен присутствовать везде, где ребенок учится. То есть на втором языке появляются и какие–то задания, на втором языке появляются какие–то виды деятельности… У малышей на уроке должны смениться четыре, пять, шесть видов деятельности. Он не может монотонно заниматься только одним. Он должен все время переключаться на другие виды деятельности.

В плане языковом наряду с родным языком все время присутствует второй язык. Все время. И ребенок, попадая в школу, попадет уже в такую среду, где постоянно в обучении присутствуют два языка. Опять же здесь очень важно, насколько профессионально учитель умеет с этим работать.

Учитель не приучает ребенка к тому, что кто–то ему будет переводить и будет каким–то образом дублировать этот второй язык. То есть учение все время происходит на двух языках. Это константа. И тогда ученик по–другому к этому относится. По–другому воспринимает. Он учится использовать эти два языка в выполнении заданий, и ему совершенно естественным образом становится после девятого класса учиться на латышском языке. Но при этом нельзя же ему запрещать использовать те языки, которые он знает.

У большинства детей нет проблем сдавать экзамен по математике на латышском языке, нет проблем решать задания по математике на латышском языке. И он понимает, что, да, я учусь на латышском языке, для меня это нормально, но никто мне как ученику не запрещает получать информацию на другом языке. Мой родной язык никуда не пропадет, он всегда будет моим.

— А вот на конференции, посвященной стремлению к выдающемуся знанию языков, натовский эксперт Янис Сартс сделал замечание типа: да, знать язык на выдающемся уровне они, может быть, и знают, но бывает, что серьезную бумагу составить не способны. Не умеют на этом языке мыслить.

— Если учебный процесс выстраивается для ребенка всегда на двух языках, то без мыслительной деятельности учиться невозможно. Само правильно сконструированное задание этому научает. Другое дело, что в современной школе все еще очень мало нестандартных заданий. Очень мало проектных задач, когда нужно добиться какого–то реального, ощутимого результата.

Чем хорош проект? Я здесь всегда привожу пример Джона Дьюи, который говорил, что научить можно, только что–то делая. Поэтому проекты всегда должны быть в канве, в учебном процессе, внутри. Нельзя их выносить вне учебного процесса как какое–то дополнение. Они должны быть обучающими.

— Насколько вот эти 20%, предусмотренные для обучения на родном языке, гарантируют сохранение национально–культурной идентичности?

— Я не люблю вычислять в процентах. Я могу составить учебный план… Вот сейчас, сидя с вами, мы составим учебный план, где будет 80 и 20 процентов. Но латышский язык на каком языке ведется? На латышском! Родной язык и литература ведутся на каком языке? На родном! Английский язык на каком ведется? Допускаю, что на английском. А второй иностранный язык? На своем — на французском или на немецком. Вы понимаете, целая часть учебного плана уже не играет в эти игры — в проценты.

Дальше. Возьмем оставшиеся предметы. Если ребенок все время, до седьмого класса, учился на двух языках и в его учебном пространстве, в среде всегда присутствовали два языка, они были для него учебными языками, они не соперничали, они дополняли друг друга. Если ребенок научился на них выполнять самые разнообразные нестандартные проектные задания, то я допускаю, что у него должно быть равно хорошо и выполнение задания на родном языке, и выполнение задания на втором, на латышском языке.

Учитель не может запретить ему использовать какую–то информацию на родном языке, если появляются какие–то затруднения в выполнении задания на латышском языке. Учитель не может запретить. Почему? Потому что учитель заинтересован в том, чтобы ребенок научился выполнять эти разнообразные задания.

Дальше. Сегодняшние технологии, которыми пользуются дети, способствуют тому, что информация доступна в открытом пространстве и ее можно использовать в выполнении каких–то заданий. Сегодня нет такого, что какая–то учебная информация становится каким–то потрясающим открытием для человека. Поэтому тоже меняются подходы.

Сегодня задание нужно конструировать по–новому. Используя современную информацию, которая доступна для ребенка. К сожалению, эти новые технологии пока используются в учебном процессе очень мало. Недостаток этих средств, недостаток этих носителей в школах и т. д.

Но учебный процесс меняется. Хотим мы этого или не хотим — он меняется. Современное мышление видоизменяется, и, конечно же, меняются возможности наших детей.

— Значит, и реформу в целом и перевод школ нацменьшинств на обучение на латышском языке может оправдать лишь должный профессионализм и достойный статус учителей?

— Учитель, который действительно способен профессионально заниматься с детьми на двух языках, и есть гарант того, что его ученик будет способен учиться дальше на другой ступени (или, как сейчас, после средней школы — в университете, институте) на латышском языке. А хорошо бы, если еще и на английском…

Учитель действительно является этим гарантом. Проблемы у кого? У определенной части учителей, которые не смогли, у которых не получилось. Им уже много лет. Они не блестяще владеют латышским языком. Профессиональных учителей, которые умеют работать на двух языках (хорошо бы еще и на трех), недостаточно. В этом вся проблема.

— Но при этом они могут быть прекрасными учителями своего предмета.

— Да, совершенно верно. Но мы не можем с вами тут выписывать какие–то рецепты. Почему? Потому что каждая школа будет выходить и сейчас выходит из своего положения без посторонней помощи. И, к сожалению, выходит так, как получается, как они умеют…

К сожалению, на рынке труда нет этих специалистов, нет этих учителей, которые могли бы обновить коллективы и заменить тех, кто уже на пенсии. Вы понимаете, мы можем на сегодняшний день только благодарить наших уважаемых пенсионеров за то, что они помогают и работают, что нет пустых мест. К сожалению, многие сегодня сталкиваются с тем, что заменить их (неважно, ушел учитель в декретный отпуск, собирается стать мамой, решил пойти на почтенный отдых или уехать работать в Англию) некем.

Проблема, Виктор, не в том, что дети не могут. Проблема — учителя и не очень–то современное состояние всей нашей, скажем так, базы учебных средств. Они же не обновляются. Мы говорили о технологии IT. Ну так дайте нам эти новые материалы! Конечно, для этого нужно финансирование. Мы якобы формулируем приоритеты, но при этом сохраняется желание выдать желаемое за действительное. Поэтому абсолютные декларации! Вот — декларируем, а достичь не можем. А почему? Потому что нет обеспечения. Без наполнения. Ну… учитель работает, ну… так пусть работает, считает наше дорогое общество.

Виктор АВОТИНЬШ