Путь неблизкий — километров семь будет, если идти напрямки. Вот по этой лыжне, проваливаясь по колено в снег, и добирались мы в гости к единственному жителю этой деревни. Владимир Петрович обитает здесь почти в полном одиночестве, не считая собаки, уже девять лет. Только раз в неделю выбирается в соседний поселок, чтобы купить продуктов, а раз в месяц ездит за пенсией: если летом, то на велосипеде, а зимой на лыжах.
Пока мы идем по единственной в деревне пустынной улице, он рассказывает о бедах, свалившихся на его деревню в последние годы:
— Остались здесь одни старики, все молодые подались за сладкой жизнью в город, а кое–кто и за границу уехал. Еще десять лет назад все дома местными были заселены, автобус регулярно ходил. Автолавка хоть раз в неделю, но приезжала. Мы ее супермаркетом называли. Теперь, когда я остался один, никто даже не заглядывает. Разлетелись люди по свету, как комары по лесу… — вздыхает он.
— Владимир Петрович, а Петрович — это отчество или фамилия?
— Считай как хочешь. Можно и так, и этак. Но лучше будет, если сойдет за отчество — чтобы потом, когда напечатаешь свой материал в газете, никто не тыкал пальцем: «Ага, вот он, отшельник!» А я ведь не отшельник — просто здесь живу. Да и деревню никак не называй, а то наедут всякие любители экзотики, начнут выпытывать детали моей одинокой жизни. Не хочу!
Подходим к последнему двору на улице. Кое–где участки заросли бурьяном, ветер выбил стекла, покосил заборы и сорвал кровлю с уцелевших сараев. Если вокруг всех предыдущих дворов — ни следочка, то здесь, похоже, жилье обитаемое: стоит дом — единственный во всей деревне, во дворе вертит хвостом собака, под стеной сараюшки — поленница дров. Дверь в сени не заперта: чужие здесь не ходят.
Владимир Петрович деликатно пропускает вперед. Обычно незваных гостей хозяин не жалует: в хате может быть непорядок. Но не таков Владимир Петрович — его дом совсем не похож на избу отшельника. Срубленный еще в 1938 году, о чем свидетельствует деревянная табличка под фронтоном, из бревен, не знавших подсочки, он стоит крепко, обшит вагонкой, покрашен. Полы в доме хоть и изрядно протоптанные, но сохранили следы краски и выметены чисто — нигде не соринки. Везде лежат домотканые половики, кровать прибрана, на окнах занавески.
Хозяин признается, что не терпит «бардака в хате». Уборкой занимается ежедневно, благо времени на это зимой предостаточно — вот уже пятый год на пенсии. На стене висит старенький транзисторный приемник, рядом — телефон. Иногда связывается с дочкой, но новости у нее однообразные: «Трудно жить!» На столе два телевизора — один исправный, но черно–белый, другой не работает, а выбросить жалко: «Может, еще получится отремонтировать?
— Я в больнице за всю жизнь один раз был, — признается он, — а тут пару месяцев назад резко одышка появилась. Пришлось к врачу ехать. Он посмотрел меня, пощупал, анализы сделал и говорит: с сердцем проблемы. Выписал какие–то таблетки и отправил с богом. Я даже забыл, куда положил эти лекарства. Я на них особо и не надеюсь, жду лета — травы пойдут, на пасеке мед появится, тогда и займусь здоровьем. Негоже мужику в мои годы развалиной быть! А ту одышку, что заставила к врачам ехать, прошла сама собой — за работой ничего не замечаю.
Хозяин раскладывает на столе нехитрое угощение: рассольник с куском свинины и сушеными боровиками, вареная картошка, соленые огурцы, квашеная капуста, заправленная морковкой и укропным семенем, мед. Чуть подумал и достал бутылку самогона: «Не–е, сам я не гоню. Это так досталось, когда ездил в магазин: мужики предлагали выпить — у них был какой–то праздник. Отказался. Так мне с собой дали. Держу на всякий случай — иногда простынешь, так это лучшее лекарство: тяпнешь сотку, на печку залезешь, и к утру все проходит. Я–то не пью, но по случаю можно».
Разговор после чарки, как водится, пошел «за жизнь».
— Владимир Петрович, вам одному тут жить не боязно?
— Мне — нет. Бояться надо только двуногих, от них все проблемы. А вот мой племянник, что жил в соседнем доме, в последнее время здесь ночевать боялся. Говорил, что в последние годы по округе разного люда понаехало, чего от него ждать — неизвестно. Одни чего–то искали в старых окопах с металлоискателям
Вон, выйди во двор, обойди вокруг дома, там и лиса ходила, и волки рыскали. Рысь недавно видел. Красивая! И ничего, мы здесь со всеми мирно сосуществуем. Правда, иногда конфликтуем. Дважды пробовал завести кур, однако оба раза неудачно: первый раз передушил хорек, во второй раз — лисица. Сам виноват — надо было сеткой обтянуть дворик, а в сараюшке законопатить все щели. Раньше погреб не закрывал, но когда пилу украли, стал вешать замок. А то, если залезут в мои стратегические запасы, все, кранты мне будут!
— А кем вы были до выхода на пенсию?
— Кем? Да человеком! Работал, как все. Был в колхозе шофером. Нравились машины, дороги. А как только пенсию назначили, отвращение произошло: всю жизнь баранку крутил, а насчитали сущие гроши. Говорят, что из–за маленького колхозного заработка. Хотел было запить — то ли на радостях, что деньги ни за что стал получать. А может, с горя — на эту пенсию, если бы жил где–нибудь в деревне, не выжил бы, это точно!
Но подумал: ну, ладно, сегодня напьюсь, а что это изменит завтра? Правда, потом все же «загудел» — но только раз, когда жена померла. Было это три года назад. Неделю не мог прийти в себя. Но протрезвел, погоревал еще, а потом решил: значит, такая судьба, надо жить дальше. И с того времени я совершенно один.
— А дети? Они есть у вас?
— Да, сын и дочка. Сын старший, он уже скоро как двенадцать лет в Англии живет и работает. Говорит, возвращаться не думает. Но опасается, что всех батраков, а он иначе никого из приезжих не зовет, могут назад попросить. Может, если такое и случится, а дело к тому идет, хоть тогда увижу своих внуков. А дочка в Краславе живет. Работы нет, живет бедно.
У ее мужа тоже проблемы — он хотя еще работает, но говорит, что в его конторе скоро будут серьезные сокращения. Боится, что и его попросят на выход. И как тогда им жить? Приезжают иногда ко мне — картошки набрать, морковки, капустки, медку, грибов. Иногда денег выделяю. А больше дать им и нечего. Последние несколько месяцев откладываю по чуть–чуть, скоро куплю телевизор, и не простой, а плазму! Что я, лысый, что ли?
Деревня эта никогда большой не была — до войны, рассказывали соседи, от силы 15 домов. Но Владимир Петрович того времени не застал, ибо родился в 1949 году. А когда война началась, было десять домов, два дома немцы сожгли фугасными бомбами.
С войной у хозяина многое связано. Эти края известны как партизанская зона. В доме родителей Владимира Петровича — в том самом доме, где мы сейчас сидим с нынешним хозяином, в годы войны некоторое время обитал руководитель партизанского движения. А как освободили район от немцев, тот самый командир партизанской бригады приезжал сюда. Походил, посмотрел и дал команду местным властям: деревню немедленно электрифицироват
А в начале 50–х прошлого века старшие братья Владимира Петровича, тогда им было 5 и 14 лет, нашли на поле противопехотную мину. Знали, что трогать нельзя. Но стали кидать в нее камнями, и она сдетонировала.
— Так и не стало у меня братьев — оба погибли на месте. С того времени отец с матерью с меня пылинки сдували. Они прожили долгую жизнь, но уже давно лежат на нашем погосте в ближайшем подлеске. Отец, который работал трактористом в колхозе, рассказывал, как ему приходилось пахать минные поля: любое поле было усеяно минами.
Немало народу погибло от них. Иные подрывались вместе с тракторами. Нередко плугом выворачивало из земли кости погибших солдат — и советских, и немецких. Что уж там греха таить, пахали и по немецким солдатским кладбищам, о которых напоминали только полусгнившие березовые кресты. Немцы были мелко похоронены, поэтому их выпахивало наверх. Бывало, вывернет батя плугом шинель с костями, остановит трактор, пойдет, опять прикопает. Он говорил: «Уж если я их вывернул, значит, мне и убирать».
Лет пятнадцать назад здесь еще 5 домов было. Но потом срубы разобрали и перевезли в другие деревни, поближе к цивилизации. Только сараи стоят, а из жителей остался только один Владимир Петрович. Говорит:
— Не могу бросить родительский дом! Как представлю себя где–нибудь в другом поселке, где народу много, душа болит! Хотя моей деревни даже на волостных картах нет, зато электричество осталось. Наверное, потому, что я за него исправно плачу. Вот если бы к электричеству придумать какой–нибудь плуг, чтобы вспахивать огород! А то ведь проблема! Вот у меня, например, гектар земли есть. Казалось бы — ого–го какие просторы!
А как мне эту махину земли обработать, чтобы вырастить что–нибудь да продать? Лошади нет, а лопаткой много не наковыряешь. Кое–что, конечно, вскапываю, но большинство пустует, зарастает чернобыльником. Приезжали весной из волости, хотели налог на землю оформить, но посмотрели мои условия, махнули рукой и уехали. Так что пользуюсь дармовой землей.
В холодных сенях на столе в пакете лежит свиная голова. От нее Владимир Петрович отрубает по куску, кидает в суп — говорит, надо для навару. Кости потом собаке отдает. Этого запаса продовольствия вместе с крупами и сахаром, купленными три дня назад, должно хватить Владимиру Петровичу до конца недели.
В погребе — картошка и морковка, в пластиковой 50–литровой бочке — квашеная капуста. Есть несколько кочанов, подвязанных к потолку вниз головами. Пробовал что–то солить, варенье делать — не получилось. Все банки повзрывались. Сокрушается: зря только продукты перевел. В этом деле, признается хозяин, нужны женские руки и особое умение.
— Как станут кончаться продукты, — строит он планы, — встану на лыжи да поеду в магазин. Хорошо летом — схожу на рыбалку, поймаю кое–чего, поджарю или наварю ушицы — любота! А зимой не люблю ловить: руки мерзнут.
Хотя всю жизнь работал водителем, самая дальняя его поездка была в Минск, на свадьбу. Она оставила сумбурные впечатления в его памяти. Вернулся в полной уверенности, что городские жители убивают свое время и здоровье, толкаясь в суете и без толку на асфальте между бетонных «коробок».
— Я бы такую жизнь никогда не выбрал, — признается он. — Нет в ней никакого человеческого смысла. Да и горожане, что приезжают на озеро летом отдыхать, тоже живут одним днем: попарятся в бане, выпьют привезенную водку, меда поедят, песен поорут. И говорят: «Нет лучше места, чем у вас в деревне». После таких слов раньше думал, что они присмотрели мою деревню, чтобы заселиться в ней, и скоро у меня появятся соседи, но на следующий день такие гости всегда уезжают. После них приходится еще и мусор убирать.
На ближайшую неделю у Владимира Петровича перспективный план — заготовка дров на следующую зиму:
— Этих, что под стеной лежат, мне–то на эту зиму хватит, хотя морозы были сильными и дров за сутки уходило по две охапки. Да еще для готовки еды на плите дровишки нужны. Я как почувствовал, что зима будет крепкой, прошлым летом заготовил больше обычного. Вот и сейчас собираюсь использовать момент: пока есть снег — на санках можно трелевать чурки.
Подходил я к местному леснику: надо, мол, с дровишками подсобить. А он отвечает: «Неужели тебе, дед, охота покупать порубочный билет? Деньги лишние, что ли? Ты же, считай, в лесу живешь — вот и вали себе олешин да берез сколько хочешь. Только высокие пни не оставляй, чтобы начальники не нашли по ним самовольную порубку. А мне как–нибудь бутылку поставишь». Так и сговорились.
И пока есть такая возможность, надо ею воспользоваться. Бензопилы, правда, у меня нет, но я и двуручкой умею пользоваться. Повалю, сколько осилю, стволов, раскряжую на чурки, на санках притащу на двор. А здесь распиливать лучковой пилой пилить сподручнее — она у меня еще от отца хранится. Останется только поколоть да сложить, чтобы за лето поленья высохли.
Вот так и живет этот последний житель умирающей деревни — как умеет, как считает нужным, как научили родители. Единственное, что его страшит, — день, который станет последним: а вдруг не успеет или не сможет позвонить дочке? А со всеми остальными напастями он справится.
Валерий САМОХВАЛОВ.
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
10 мнений читателей
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.