В слове «национал-социализм» вторая часть про социализм. В гитлеровском режиме было что-то социалистическое?

Социализм — это главное в гитлеровском режиме. Вопрос в том — какой. Отличительной чертой национального социализма был ярый антикоммунизм и антимарксизм, в основе которого лежало представление, что марксистское понимание социализма раскалывает и ослабляет народ и служит всемирному заговору против цивилизации. Но еще до того, как на политической сцене Германии появился Гитлер, немецкий философ Освальд Шпенглер написал книгу «Пруссачество и социализм». И так как Гитлера цитировать в России запрещено, можно обратиться именно к этой работе — с поправкой на крайность расового мышления Гитлера будет приблизительно одно и то же. 

Социализм, по Шпенглеру, — это не всеобщее счастье, а оптимальный порядок. С его точки зрения, люди от рождения не равны ни по физическим, ни по умственным, ни по социальным признакам. И было бы глупо и неестественно пытаться стремиться к эфемерному всеобщему равенству, которое в конечном счете не пошло бы на пользу никому. Человек должен всячески стремиться достичь лишь своего максимума, занять подобающее ему по изначальным условиям место, осознать предел своих возможностей и быть довольным результатом. В этом ему должно помогать социальное государство, задача которого (упрощенным языком) — расставить всех по своим местам, вверх, вниз и посередине. Поддержать и помочь перспективным и послушным. А несогласных убрать, потому что иначе не будет работать весь механизм.

Шпенглер писал и о том, что настоящий социализм зародился только в Пруссии благодаря особому «коллективному духу» пруссаков, стремлению к тому, чтобы ставить общие интересы выше частных в противовес индивидуалистическому «торгашеству», порожденному «английским духом» (Англия была крупнейшей колониальной империей мира и противницей Германии в годы Первой мировой войны). 

Он не противопоставлял экономическое развитие Германии и социализм: оптимально организованное хозяйство под руководством народного национального государства должно найти и оптимальный баланс между собственником и наемным трудом, привести их к взаимным компромиссам во имя общих целей процветания. Это возможно, если каждый будет рассматривать себя как часть единого целого, а труд — не как товар, а как абсолютный долг по отношению к дружески настроенному обществу и государству как воплощению общественной воли. Иначе говоря, все служат всем и приходят к удовлетворению от своих усилий и своего положения.

Конечно, совершенно особую роль в этом виртуальном мире играет не столько народ и тем более отдельный человек, сколько именно государство и его «операторы» — чиновники, чей авторитет при таком режиме должен быть незыблем. Они не могут абстрагироваться от идеи служения, поэтому не имеют никакого права на альтернативные идеалы и убеждения. Тем более не имеет такого права и управляемый ими массовый индивид. На случай несознательности последнего должна существовать целая система «разъяснения» его границ и потребностей. Тотальная деиндивидуализация общества, тотальный контроль и безысходное следование общей идее. 

Но кто решает, что это за идея? Уже не в идеях Шпенглера, а в реальности Гитлера «сакральное народное государство» замкнулось на единственном человеке, который и стал реальным его олицетворением, — на фигуре несменяемого фюрера. Происходит подмена понятий: воля народа на самом деле есть воля лидера — и никак не наоборот. Поскольку, если народ хочет что-то, что не входит в планы фюрера, он не имеет ни воли, ни инструментов, ни шансов донести свое мнение до того, кто не просто на самом верху, но единственный обладает правом на абсолютную истину.

Сам Гитлер при этом искренне считал себя национальным социалистом, то есть человеком, во главу угла ставящим благо своего народа и радеющим за него. Немцы должны были почувствовать позитивные перемены, преодоление кризиса, уничтожение безработицы, улучшение морального климата, достижение стабильности и порядка. И это было сделано. С одним нюансом — человеком в этом мире отныне мог быть только тот, кто доказал свою «чистоту крови», остальные не будут иметь права ни на что, на саму жизнь. В том числе и «истинные арийцы» по крови, но предатели своего народа, осмелившиеся сопротивляться тому, что происходило.

Правда, что в Германии при Гитлере было экономическое чудо? А в других фашистских странах?

Экономического чуда, то есть сверхбыстрого роста показателей, при национал-социализме не было, но подъем и оживление экономики, во многом совпавшие с возрождением вермахта, действительно состоялись. Правда, это произошло уже во второй половине 1930-х годов, ближе к войне, но все равно фразой «отец получил работу, здесь не о чем больше говорить» пожилые люди до сих пор начинают и заканчивают объяснения, как же они пошли за Гитлером.

О подробностях можно говорить долго, но основные рычаги все те же: унификация, мобилизация и государственный контроль. Все функции по координации производства, распределению сырья и сбыту готовой продукции были во многом делегированы именно государству. Собственники мирились с этим зачастую довольно легко, поскольку интеграция в систему давала и немалые преимущества, особенно в период кризиса.

В смягченном, но зато и более продолжительном варианте этот же процесс имел место и в Италии. Приходится признать, что в определенных условиях авторитарные и тем более диктаторские режимы имеют, по-видимому, более действенные рычаги влияния на экономику. Но ненадолго.

При этом одним только подчинением и призывами к служению никого не удалось бы не то что мобилизовать, но даже воодушевить на продолжительное время. А именно массовое воодушевление и сплочение на его основе — цель таких режимов. Ведь с духовно мобилизованным народом — в идеале сообществом фанатиков — можно делать все, что угодно. Отличие режимов фашистского толка от всех предшествующих состоит в том, что такому строю не просто желателен — ему жизненно необходим консенсус с подавляющим большинством нации. Без массового согласия он бессилен, он не достигнет своих целей. Более того, это согласие должно быть не пассивным, а действенным. Режим должен заставить себя любить, гордиться и следовать за ним без рассуждений. 

Поэтому отличительной чертой национал-социализма была активная, невиданная для Германии и западного мира в целом социальная политика. Строилось жилье для рабочих, выдавались ссуды молодым семьям и пособия семьям с детьми, была не сразу, но преодолена безработица. Немцы наконец вернулись к довоенному уровню жизни, были введены оплачиваемые отпуска. 

Под партийно-государственным патронатом была создана целая организация с красноречивым названием «Сила через радость». Только радостный человек с горящими глазами и горячим сердцем может быть сильным, говорил ее руководитель Роберт Лей. И поехали по всей Германии рабочие и крестьяне, низший средний класс, в дешевые турпоездки, а ведь раньше роскошь туризма и организованного отдыха была доступна только имущим классам. Стоимость недельного круиза на теплоходе или отдыха в горах укладывалась в размер средней зарплаты рабочего. Членам семьи полагались льготы, а особенно приветствовался отдых целым предприятием или фирмой. При этом владелец обязательно оплачивал несколько мест для своих сотрудников сам, из своих средств. И все работало на одну цель — согласие с остальной политикой, безоговорочное и бесповоротное.

Насколько сильны были при Гитлере репрессии и террор? 

Ни одна диктатура ХХ века не могла завоевать массовое признание и образовать консенсус с народом только и преимущественно на страхе и терроре. Вряд ли большинство немцев пошло бы за тем, кто предложил бы им в январе 1933 года немедленно отправить соседа-еврея с детьми в газовую камеру. Большой вопрос, посчитали бы они вообще этого соседа евреем, если тот был христианином, воевал в германской армии на фронтах Первой мировой и вообще был хорошим человеком, а то и другом. Так что формирование органов насилия и террора, складывание системы доносительства и создание атмосферы устрашения шло совсем не быстро. Хотя своих намерений и идеологических установок национал-социалисты никогда не скрывали. 

В конце февраля 1933 года, когда Гитлер уже пришел к власти и готовились новые парламентские выборы, в Берлине подожгли здание рейхстага. В этом обвинили коммунистов, был принят закон об ограничениях гражданских прав и свобод, в том числе о превентивных арестах без санкции прокурора. Коммунистическая партия как партия террористов была запрещена, прошли аресты ее лидеров и известных деятелей.

Вместе с ними на подъеме «национального возрождения» арестовывали, изолировали и высылали из крупных городов «асоциальные», по тогдашним представлениям, элементы: в основном это были проститутки, бродяги и гомосексуалы. Уже в марте был создан первый концлагерь в Дахау. Организованному в начале февраля новому министерству пропаганды во главе с Йозефом Геббельсом удалось представить эти две первоначальные и не столь значительные волны террора как очищение немецкого общества.

Если судить по воспоминаниям современников, многие так это и восприняли, ведь коммунисты не только активно участвовали в немецкой политике, но действительно инспирировали обострение обстановки. А руководимый из Москвы Коминтерн вообще неоднократно пытался организовать в Германии «правильную» пролетарскую революцию. Так что возмутителей бюргерского спокойствия без особых проблем удалось «удалить» из общества.

За этим последовал апрельский бойкот магазинов и предприятий немецких евреев. Причем от «народного возмущения» едва ли не сильнее пострадали даже не они сами, а те «несознательные» немцы, которые игнорировали призывы и запреты. Их фотографировали, развешивали снимки по улицам, оскорбляли и унижали. Жертв при этом не было, но постепенно такие меры вместе с принятием первых антисемитских законов, вытеснением немецких евреев из определенных сфер жизни начали срабатывать. Мало кому хотелось подвергнуться остракизму, тем более когда жизнь вокруг стала вроде бы налаживаться. 

В те же дни был принят закон о «восстановлении профессионального чиновничества», в соответствии с которым на службе у государства могли находиться только лица арийского происхождения (немцы). В привилегированную группу чиновников включили даже учителей гимназий. Все они обязаны были предоставить «паспорт предков» — заполненную и подтвержденную печатями ведомств семейную генеалогическую книжку, где фиксировались имена, фамилии, даты заключения браков и смерти. Архивное дело и сохранность фондов в стране были на высоте, поэтому Германию захлестнула волна поиска своих предков до 1801 года, а если человек хотел поступить на службу в СС, то до 1751 года. 

В 1935 году были приняты Нюрнбергские расовые законы, лишившие немецких евреев и даже людей смешанного происхождения немецкого гражданства. Эти законы подвели под идеологию антисемитизма и расовую теорию законодательную базу. Теперь существовал столь важный для немецкого обывателя свод правил и законов, кого считать полным евреем, кого наполовину, с кем как поступать и что за этим последует. Без подтверждения «чистоты крови» нельзя было зарегистрировать рождение «арийского» ребенка, жениться, получить медицинскую помощь, работу в государственных учреждениях, вступить в любую организацию, вплоть до хоров или спортивных союзов. 

Потом в антисемитской пропаганде последовал недолгий перерыв — на время проведения Олимпиады в 1936 году. После нее начался обвальный процесс вытеснения евреев из жизни Германии.

Репрессии были только против евреев и оппозиционеров?

Нет. Если говорить о расовом преследовании, то в тех же масштабах, что и евреи, ему подвергались — и почти по тем же мотивам — прежде всего цыгане. Из других категорий стоит назвать гомосексуалов, поскольку они не подлежали «перевоспитанию», а сразу отправлялись в концентрационные лагеря. Кроме того, репрессиям подверглись «Свидетели Иеговы» (за отказ от национал-социалистического приветствия, участия в деятельности новых структур и службы в армии), а также неизлечимо больные люди — из соображений «расовой гигиены».

Но страх и террор постепенно проникали в повседневную жизнь всех «фольксгеноссе» — членов «народного сообщества», — даже если они были арийцами. Неосторожные высказывания могли повлечь за собой материальные и иные лишения. При этом национал-социалисты все же придерживались своего же «мифа крови» и осуществляли серьезные репрессии по отношению к арийцам, только если их поведение давало столь же серьезные поводы предполагать их «бесполезность», а то и опасность для остальных членов «народного сообщества». 

При этом полной картины нацистского террора общество, по-видимому, не имело достаточно долго. Страх перед гестапо и концентрационными лагерями питался в основном смутными слухами, а отправленные туда люди или не возвращались, или ничего не рассказывали. Большая часть современников тех событий позже сходилась во мнении, что нечто определенное о концлагерях стало известно лишь в 1940-е годы — видимо, уже после принятия «окончательного решения еврейского вопроса» в январе 1942 года. 

Да, многие немцы испытывали чувство стыда за погромы еврейских магазинов и поджоги синагог, не скрывали дома своего отвращения и неприятия этого аспекта расовой политики нацистов. Но ведь кто-то эти погромы, поджоги и депортации осуществлял, а кто-то закрывал двери и окна, не желая замечать, что творится вокруг. А возражения по поводу превосходства немецкой расы у большинства немцев отсутствовали в принципе.

При проведении так называемой ариизации, то есть при лишении евреев все большего объема прав и собственности, немцы не без радости заселялись в опустевшие квартиры за мизерную плату, покупали по дешевке машины и радиоприемники, которыми евреям нельзя было больше владеть. Потом будут забирать для своих детей одежду и вещи депортированных, ведь что пропадать добру, которое хозяевам, уехавшим «на работы» (таково было официальное объяснение угона в лагеря смерти) вряд ли когда-нибудь понадобится.

В итоге бессилие несогласных сочеталось с методами устрашения, а также с подлинным конформизмом большинства. Люди боялись не только строгого наказания, но просто потери комфортного существования. Но при этом собственная жизнь, шедшая на подъем, их вполне устраивала — террор не затрагивал жизнь конформистов с «арийской кровью». Все это вместе долго создавало картину удивительного общественного единомыслия. 

А мог ли Гитлер не начать войну? А холокост не устроить? 

Не мог. Причем не избежать было ни того ни другого. Гитлер никогда не сомневался в неизбежности новой войны для финального решения вопроса о «новом порядке» и подобающем месте Германии в мире. Как не сомневался и в безоговорочной победе немцев, поскольку считал, что они превосходят все остальные народы. В том числе благодаря единству и сплоченности немецкого общества вокруг целей и идеалов национал-социализма. 

Война представлялась ему, сформировавшемуся во многом именно на фронтах Первой мировой, вечной немецкой судьбой, которой надо гордиться. Причинами ужасного поражения, которое немцы пережили в 1918 году, для Гитлера были, во-первых, отсутствие единства внутри Германии, и только во-вторых — происки предателей и расовых врагов. И ту и другую причину надо было сначала устранить, а потом исправить ситуацию уже в мировом масштабе. Что он и попытался сделать, начав войну.

Вопрос о холокосте связан с изложением самых отвратительных мифов и основ нацизма и его патологического антисемитизма. Вспомним, какое сакральное значение для национал-социалистов имело понятие государства как выразителя мифической народной души и порядка. И вот таким образом они исходили из этого же постулата в оценке всех других народов. Но евреи долгие века были лишены своего национального государства, при этом, несмотря на все эксцессы, весьма успешно существовали внутри других, уже в ХХ веке нередко занимая ведущие позиции во власти, экономике и культуре. 

Все это для фюрера и его фанатиков означало, с одной стороны, свидетельство биологическо-социальной неполноценности именно этого народа, а заодно и цыган (но те не играли столь активной роли в общественной жизни). А с другой — рождало патологические опасения мирового заговора с целью компенсировать это, установить свое господство. 

Евреям приписывалось то, что хотели сделать сами вожди рейха. Поэтому их вытеснение и устранение как имеющих принципиально «иную кровь» и душу было неизбежно. Другое дело, что именно физическое уничтожение не было запланировано с самого начала — обсуждались проекты переселения. Но по мере накопления неуспехов и туманности собственного мирового господства в 1942 году было принято такое «окончательное решение».

Правда ли, что нацисты были русофобами и хотели уничтожить всех славян?

И да и нет. Национал-социалисты не считали славян полноценным народом и помещали в самый низ своей расовой пирамиды. При этом им, в отличие от евреев и цыган, не было вовсе отказано в «человеческих» признаках. Их воспринимали как народы, испорченные «азиатскими примесями в крови» и совершенно лишенные навыков управления, которыми в избытке обладали сами немцы. Поэтому национал-социалисты видели всю историю славян через призму соприкосновения с германцами и роли последних. 

В отношении России это означало безусловный приоритет норманнской теории (викингов они тоже считали арийцами) и веры в то, что над ее жителями, которые не способны к самоуправлению, необходим тотальный контроль.

Советскую государственность нацисты считали попыткой реализовать мировой марксистско-еврейский заговор и свидетельством неполноценности славян, которые не смогли сохранить собственную империю. Хотя Гитлер с определенным уважением относился к амбициям Сталина по части возвращения территорий царской России.

Гнет оккупантов был тяжелым для народов всех территорий и стран, которые вермахт и тем более войска СС заняли во время Второй мировой войны. Везде срабатывала идея расового превосходства немцев и презрения к покоренным народам. Исключений практически не было, хотя все нации немцы оценивали по степени присутствия в них элементов «арийской крови», поэтому к тем, в чьем происхождении в большей степени участвовали древние германцы, можно было ожидать определенного снисхождения (например, датчанам). Конечно, при условии отсутствия сопротивления. По мере осложнения ситуации на фронтах национал-социалисты вынуждены были обращать все больше внимания на формирование подконтрольных вермахту национальных формирований — но все равно эта практика широкого применения так и не нашла.

Фашистские режимы навсегда ушли в прошлое?

К сожалению, вряд ли это возможно. Слишком много привлекательного в призыве к национальному единству и сплочению, слишком тонка грань между национализмом и фашизмом, пусть даже в его более мягком итальянском варианте. И слишком много людей, готовых ради общего блага доверчиво поступиться своими интересами, иначе бы человеческая цивилизация давно бы закончила свое существование. Много и других — тех, кому всегда легче искать виновного и врага в ком-то другом, а не в себе самом, тех, кто готов не рассуждать, а повиноваться и оправдывать свои действия приказами сверху. 

Но все это еще не означает фашизма. Историки категорически против навешивания ярлыков, тем более таких одиозных, как фашизм. Поставленное вслепую, без серьезного разбора и анализа фактов клеймо лишь увеличивает количество насилия и ненависти в современном мире.

А вот любые призывы к великим целям, к народному единству и тем более тезисы о национальной исключительности должны подвергаться тщательному рассмотрению на предмет того, что в реальности за ними стоит — добро или зло.