Олег Басилашвили. Последний интеллигент

Теперь Басилашвили 92, и вдруг выясняется, что перед нами не просто великий актер, а один из последних свидетелей исчезнувшей актерской цивилизации — той, где существовали Товстоногов и великий БДТ, где роль репетировали месяцами, а интеллигентность была не комплиментом и не ругательством, а способом существования.

Есть актеры, которым с молодости известно, кого они будут играть. Смоктуновский был обречен на князей, пророков и людей, которым слишком многое открылось. Евстигнеев — на умных чертей, притворяющихся простодушными смертными. Миронов — на вечного мальчика, который слишком хорошо понял устройство взрослой жизни и потому решил прожить ее танцуя. Басилашвили не был обречен ни на что. В этом, вероятно, и состояло его главное преимущество.

Он вообще стал знаменит поздно — в возрасте, когда советскому актеру полагалось уже иметь амплуа, звание, фотографию в журнале «Советский экран» и несколько миллионов зрителей, уверенных, что они знают о нем всё. Басилашвили долго оставался прежде всего театральным актером. В БДТ он пришел в 1959 году, при Товстоногове, и постепенно сделался частью той невероятной труппы, где были Лебедев, Копелян, Луспекаев, Стржельчик, Юрский, Лавров, Доронина, Фрейндлих. В подобной компании можно было всю жизнь оставаться превосходным артистом и все-таки не стать Басилашвили.

Кино исправило эту несправедливость, причем довольно издевательским способом: оно подарило ему всенародную любовь посредством героев, которых любить, собственно говоря, совершенно не за что. Самохвалов из «Служебного романа» — карьерист, франт и почти законченный мерзавец. Бузыкин из «Осеннего марафона» — добрый человек, который своим добродушием методически портит жизнь окружающим. Мерзляев из «Бедного гусара» — ну, тут и говорить нечего, это человек, профессионально практикующий низость. Даже Платон Рябинин из «Вокзала для двоих», пожалуй, самый положительный из великих киногероев Басилашвили, начинает фильм человеком раздражительным, заносчивым и совершенно не располагающим к симпатии.

Но тут обнаружилось главное свойство Басилашвили: он умел играть слабость без презрения к слабому человеку. Это редчайший дар. Советское искусство вообще предпочитало людей определенных. Если положительный герой — он знает, куда идет. Если отрицательный — подите найдите на нем свободное место, куда еще можно поставить новое клеймо. А Басилашвили оказался великим актером людей, которые опоздали, запутались, испугались, соврали, согласились, когда надо было отказаться, и отказались, когда следовало соглашаться.

Поэтому главным его фильмом, конечно, стал «Осенний марафон». Бузыкин — едва ли не идеальный типаж позднего СССР. Он бесконечно бежит, но никуда не прибегает. Утром бегает с датским профессором, днем переводит чужие тексты, вечером мечется между женой и любовницей, кому-то помогает, перед кем-то оправдывается, чего-то обещает — и существует в состоянии непрерывного движения при полном отсутствии движения вперед. Это была довольно страшная метафора страны, которая тоже куда-то торопилась, выполняла и даже перевыполняла планы, проводила заседания, брала на себя повышенные обязательства, запускала спутники и одновременно уже чувствовала, что главное решение опять отложено на завтра.

У Басилашвили удивительно получались люди, которых погубило хорошее воспитание. Он сам происходил из среды, где воспитание еще кое-что значило. По материнской линии — московская интеллигенция, филологи, священники, архитектор; мать, Ирина Ильинская, стала доктором филологических наук. Отец, Валериан Басилашвили, сначала был этнографом, потом связистом, преподавателем и директором политехникума. В московской квартире на Покровке после революционного «уплотнения» совершенно разные люди каким-то образом научились жить почти одной семьей. Сам Басилашвили вспоминал эту жизнь без обычного коммунального ужаса: ссорились, конечно, но в войну делились последним.

Из этого мира он вынес то качество, которое потом постоянно играл: невозможность послать человека к черту. А ведь иногда это совершенно необходимо. Возможно, именно поэтому Бузыкин получился у него таким узнаваемым. Это трагедия не бесхарактерности, как принято считать. Это трагедия воспитанного человека в мире, где спасаются преимущественно невоспитанные.

Сам Басилашвили, впрочем, никогда не был Бузыкиным. Он вообще гораздо резче своих героев. В молодости, по собственным словам, был вспыльчив, влюбчив, своеволен; женился на Татьяне Дорониной тайком от родителей, еще студентом. Они были молоды, талантливы, бедны и обладали двумя характерами, каждый из которых вполне годился на отдельную семью. Жили сначала в крошечной комнате, потом в Ленинграде фактически в театре, затем в общежитии.

Басилашвили много лет спустя говорил об этом браке без попытки сделать виноватым кого-нибудь одного: характер у Дорониной был трудный, у него — тоже, уступать не хотел никто. Это, между прочим, еще одно исчезающее искусство — рассказывать о бывшей жене без сведения исторических счетов.

Потом появилась Галина Мшанская, и здесь начинается совсем другая история. Они познакомились на ленинградском телевидении в начале шестидесятых и прожили вместе почти шесть десятилетий. Басилашвили воспитал как родную Ольгу, дочь Мшанской от первого брака; у них родилась Ксения. Когда актер рассказывал о Галине, в его словах почти не было артистического кокетства. Он говорил о ней как о человеке, за которым находился «как за каменной стеной».

И это замечательная подробность, потому что Басилашвили всю жизнь играл мужчин, которым отчаянно не хватало внутренней опоры, а сам прожил почти шестьдесят лет рядом с женщиной, которая этой опорой была. Наверное, поэтому особенно страшно прозвучали его слова после ее смерти весной 2026 года. Он сказал, что чувствует себя совершенно одиноким и потерянным, что над ним всегда была ее «материнская рука», которая мягко направляла его жизнь, что она во многом сформировала его характер. В девяносто два года человек имеет право наконец признаться, кто кого сформировал. Особенно человек, которого десятилетиями считали воплощением интеллигентности, достоинства и внутренней независимости.

Вообще поздний Басилашвили оказался интереснее многих своих поздних ролей. В старости его лицо приобрело ту законченность, которую актерское лицо получает редко. Молодой Басилашвили был красив, и, по его собственному признанию, его даже считали плейбоем. Зрелый был элегантен. Старый стал похож на собственного персонажа — причем такого, которого еще не написал ни Чехов, ни Булгаков. Хотя Булгаков подошел ближе всех.

Воланд в исполнении Басилашвили был закономерным завершением его актерской биографии. Не демоном, не оперным Мефистофелем, не эффектным злодеем, а пожилым человеком, который слишком давно наблюдает человечество, чтобы еще чему-нибудь удивляться. Ему уже не нужно доказывать свое могущество. Он знает, что люди сами прекрасно справятся со всем необходимым злом; требуется лишь слегка подтолкнуть. И знаменитая басилашвилевская ирония здесь наконец получила метафизическое оправдание.

Потому что ирония Басилашвили никогда не была веселой. Даже когда он смешон, за смехом остается небольшая пауза, в которой человеку становится неловко. Самохвалов смешон — пока не понимаешь, что таких Самохваловых вокруг полно и они прекрасно устроены. Бузыкин смешон — пока не обнаруживаешь в нем себя. Мерзляев смешон — пока не вспоминаешь, что за подобными по-своему обаятельными чиновниками обычно стоят вполне реальные сломанные судьбы. Басилашвили обладал редким умением показать, что зло чаще всего внешне выглядит вполне прилично, а добро — беспомощно.

Поэтому он так идеально пришелся на 1970-80-е. Это был актер эпохи, когда интеллигентный человек постепенно переставал понимать, зачем именно нужна его интеллигентность. Она мешала делать карьеру напролом, мешала хамить, мешала спокойно лгать, мешала жить сразу с двумя женщинами — хотя Бузыкин именно это и пытался проделать. Оставалось последнее её назначение: не дать человеку окончательно превратиться в свинью. Басилашвили сыграл эту борьбу десятки раз.

И выиграл ее прежде всего лицом. С возрастом оно становилось все интереснее: длинное, аристократическое, немного усталое, с неизменной готовностью удивиться человеческой глупости, хотя удивляться давно уже нечему. На таком лице прекрасно читается история ХХ века: сначала тебя учат хорошим манерам, потом эвакуируют, потом ты голодаешь, потом поступаешь в театральную школу, потом живешь в гримерной, потом десятилетиями служишь у великого режиссера — а под конец обнаруживаешь, что пережил почти всех.

Последним его спектаклем стало «Лето одного года», где рядом с ним играла Алиса Фрейндлих. Есть в этом почти неприличная литературная завершенность. Два великих актера товстоноговского БДТ, два человека из той актерской цивилизации, где репетировали месяцами, роль строили годами, а театр считался не местом работы, а государством внутри государства, играют стариков, которым осталось одно лето.

А потом гаснет свет, уходит жена, наступает тишина. И человек, которого вся страна знает как Самохвалова, Бузыкина, Рябинина, Мерзляева и Воланда, вдруг остается просто Олегом Валериановичем — 92-летним мужчиной, которому некому вечером сказать самые обыкновенные слова.

Он всю жизнь играл людей, которые никак не могут сделать выбор, а сам выбирал однажды и навсегда — театр, город, женщину. Он играл слабых людей — и прожил жизнь сильного. Играл приспособленцев — и сохранил способность говорить то, что считает нужным. Играл одиночек — и почти шестьдесят лет прожил рядом с одним человеком. И когда этого человека не стало, выяснилось самое простое и самое страшное: великий актер тоже остается без роли. Здесь уже нельзя сыграть Бузыкина, нельзя спрятаться за сарказмом Самохвалова, даже Воланд не поможет. Остается старый человек в пустом доме.

Но если искусство действительно сохраняет человека после того, как заканчивается его собственное время, Басилашвили повезло больше многих. Где-нибудь обязательно снова смотрят «Осенний марафон». Бузыкин опять выбегает утром на дорожку, рядом бодро трусит профессор Хансен, жизнь опять требует немедленного решения — и он опять надеется решить все завтра. И мы опять смеемся, хотя давно уже поняли, что смеемся над собой.

Ксаверий БЕЛЫЙ.